Глава 8

Элина

Как всегда всё не слава богу. Это утро началось с запаха горелой бумаги.

Я стояла посреди главного цеха «Лунной нити» — моей фабрики, которая теперь, после всех событий, ощущалась одновременно родной и чужой, как квартира, в которой жила когда-то давно и вдруг вернулась через двадцать лет. Двое приставов методично вытряхивали содержимое моего рабочего стола прямо на пол. За их спинами маячил судейский чиновник в парике, который упорно сползал ему на левое ухо, придавая всему происходящему оттенок комедии. Вот только смеяться не хотелось совершенно.

— Госпожа Бьорн, — произнес он торжественно, как на приеме королевских особ, — у нас есть основания полагать, что вы лично приказали нанести запрещенный узор на свадебные платья. Вот документ за вашей подписью.

Чиновник протянул мне бумагу с таким видом, словно это была как минимум королевская грамота о помиловании, а не клочок пергамента. Я взяла лист и пробежала глазами по строчкам. Пальцы не отбивали дробь, сердце было на месте. Но под ложечкой заметно зарождалась паника.

Приказ старшей мастерице Беате Грилл

Вышить на платьях из новой партии шелка узор. Эта вышивка создается по отдельной схеме. Плату за дополнительную работу списать со счета фабрики. Элина Бьорн.

Дата — неделю назад, когда настоящая Элина ещё была в этом теле и, насколько я понимала из обрывочных воспоминаний, лежала пластом с нервной горячкой.

И тут я вижу важную деталь, которую не замечает никто, кроме женщины, прошедшей через двадцать лет брака с мужчиной — любителем расписываться за меня на важных документах или кредитных договорах.

— Это не моя подпись, — уверенно отчеканила и сама удивилась тому, как лихо я сказала. — Похожа, спору нет. Кто-то хорошо постарался. Но нажим другой.

Судейский приподнял бровь — вернее, попытался, потому что парик снова съехал, и бровь утонула где-то под слоем напудренных буклей:

— Простите?

— Нажим. — Ткнула пальцем в росчерк, и мой палец, как назло, всё ещё был в бинтах после вчерашнего столкновения с руной.

Выглядело это, наверное, драматично. Раненая женщина указывает на улику, которую никто не заметил. Внутренний режиссер во мне одобрительно хмыкнул.

— Видите, вот здесь, на букве «Б»? Я всегда пишу с сильным нажимом на заглавных — такая привычка, с самого детства, когда только училась чистописанию и боялась, что буквы расплывутся. Это знают все, кто видел мою подпись больше одного раза. А здесь нажим слабый, аккуратный, как у человека, который старательно выводил чужую закорючку, но боялся порвать бумагу от волнения. Подделка. Причем старательная, но любительская.

В цехе повисла тишина. Даже приставы перестали вытряхивать бумаги и замерли с таким видом, словно увидели, как кошка заговорила человеческим голосом.

Судейский чиновник открыл рот, закрыл, снова открыл и, кажется, начал подозревать, что дело, которое ему выдали как простое и очевидное, внезапно превратилось в нечто, пахнущее скандалом с драконьим домом.

— Это… это легко проверить, — выдавил он наконец, и я почти услышала скрип его мыслей, пытающихся перестроиться с версии «ведьма виновата» на версию «а кто-то подставил ведьму, и нам всем сейчас не поздоровится». — У нас есть другие документы с подписью госпожи Бьорн…

— Вот и проверяйте, а не заведомо обвиняйте во всех грехах, — я сложила руки на груди, и ожоги снова напомнили о себе лёгкой болью. — А заодно проверьте, кто имел доступ к моему кабинету в последние две недели. И кто передал вам этот документ. Потому что, видите ли, господин судейский, я не настолько глупа, чтобы подписывать приказ о преступлении, которое потом сама же расследую.

Последнюю фразу я произнесла с особенным удовольствием. В прошлой жизни я также спорила с налоговой, когда они пытались повесить на мое швейное производство чьи-то левые долги по выплатам. И тогда, и сейчас — принцип был один и тот же: не давать слабину и говорить фактами, пока у оппонента не кончатся аргументы.

Судейский мялся, перекладывая бумажки с места на место. Приставы, потеряв интерес к моему столу, теперь откровенно прислушивались к разговору.

А я стояла посреди всего этого хаоса — разгромленного кабинета, рассыпанных бумаг, пахнущих гарью и страхом, — и чувствовала странное, почти забытое ощущение: азарт. Тот самый азарт, который возникает, когда ты чуешь, что противник совершил ошибку, и теперь главное — не дать ему времени её исправить.

— Я немедленно доложу генералу Бьорну, — добавила я, и вот теперь судейский действительно побледнел. Имя Рейнара действовало на местных чиновников как ведро холодной воды за шиворот. — Любезный муж, знаете ли, очень заинтересован в том, чтобы найти настоящего преступника, а не просто повесить убийство на его женщину. У него, кажется, какие-то свои счеты с тем, кто использует его родовую магию без спроса. Вы ведь не хотите оказаться между драконом и его врагом?

Судейский чиновник не хотел. Это было написано на его лице с такой отчетливостью, что я едва не рассмеялась. Он пробормотал что-то о необходимости дополнительной экспертизы, о том, что документ будет изъят для дальнейшего изучения, и о том, что проверка, разумеется, продолжится, но в более… э-э-э… конструктивном ключе. А потом испарился вместе со своими приставами с той же скоростью, с какой появился.

Я выдохнула. Напряжение в плечах отступало, и дрожь по всему телу сменялась ледяным спокойствием.

Но когда уходит одна волна неприятностей, тут же появляется еще и еще. В дверях, которые даже не успели закрыться за судейскими, уже стояла Беата Грилл, и лицо у неё было такое, словно она только что увидела призрака. Или того, кто скоро им станет.

— Госпожа, — произнесла она еле слышно, — Анита пропала.

Я замерла. Анита — молодая мастерица, которая первой нашла проклятое платье на складе. Которая дрожала и прятала руки в карманы передника, когда я расспрашивала работниц. Которая, как я помнила по вчерашнему разговору с Беатой, работала на фабрике всего полгода, приехала откуда-то с юга и ни с кем особенно не сближалась.

— Что значит «пропала»? — спросила я, хотя ответ уже зрел где-то в глубине сознания.

— Утром не вышла на смену. Я послала за ней Марту, наша вторая швея, мы живём в одном пансионе. Комната заперта, вещи на месте, кровать не смята. Девочки говорят, что она и не ночевала вовсе. А на столе… — Беата запнулась, и я увидела, как её натруженные руки, привыкшие к иглам и ножницам, мелко дрожат. — На столе записка. Одна строчка: «Не ищите меня. Они знают про брачные узоры».

Я взяла записку из её рук. Бумага была дешевая, из тех, что продаются в любой писчебумажной лавке, а почерк — неровный, торопливый, с кляксой на слове «брачные». Человек, писавший это, явно спешил. Или боялся. Или и то и другое одновременно.

— Кто такие «они»? — пробормотала я себе под нос, хотя ответа, конечно, не ждала.