Глава 24

Глава 24

Глава 24

Громкий и противный писк. Громкие голоса. Чьи-то руки на теле. Слова, которые я понимала и не понимала одновременно, как будто слышала их сквозь воду.

Давление. Ритм. Цифры.

Я пыталась открыть глаза, но веки не слушались. Слишком тяжёлые и неподъёмные.

В носу застыл запах больницы. Неужели я вернулась обратно в своё тело?

Я вдруг почувствовала горечь от того, что больше не увижу настойчивого дракона. Не почувствую его горячих ладоней на талии. Я так и не узнала его поцелуй на вкус.

А потом темнота снова накрыла с головой, и я провалилась в неё.

Второй раз сознание возвращалось медленнее.

Без писка. Без голосов. Без беготни и суеты вокруг. Кругом просто стояла тишина, в которой что-то потрескивало. И стоял запах. Острый травяной запах, от которого захотелось чихать.

Я не открыла глаза сразу, а лежала и прислушивалась к звукам и собственному телу, которое будто онемело.

Я попробовала пошевелить рукой. Боль пришла мгновенно, со всех сторон сразу. Сжала меня в тисках и лишила дыхания. Я зажмурилась, стиснула зубы, пережидая, когда она отступит.

Левый бок горел так, что перед глазами поплыли пятна. Затылок тупо пульсировал. Каждый вдох давался с усилием, потому что рёбра ныли.

Когда боль немного стихла, я открыла глаза.

Потолок, после замкового, был низким и давящим. На нём были развешаны самые разнообразные травы. В носу снова защекотало от их насыщенного запаха.

Я медленно повернула голову.

Небольшая комнатка. Одно окошко, затянутое тонкой тканью, сквозь которую просачивался серый дневной свет. Стол с глиняной посудой. Полки, на которых тоже лежали травы. Очаг в дальнем углу с плещущим в нём живым огнём. Его треск я слышала, когда приходила в себя.

Я лежала на лежанке у стены, укрытая чем-то тёплым и тяжёлым. Я явно находилась не в замке, а в маленьком доме.

За стеной послышались шаги. Я напряглась. Медленно, с трудом, прижала локоть к боку, готовясь подняться и пытаться бороться за свою жизнь.

Дверь открылась, а я застыла, прикидываясь спящей и наблюдая из-под полуопущенных ресниц.

Вошла старушка. Небольшая и полненькая. В тёмном переднике и седыми волосами убранными под платок. Она несла деревянный таз с водой, смотрела себе под ноги, чтобы не расплескать.

Не похитители, а безобидная бабушка, которая, кажется, выхаживала меня, пока я была без сознания.

Я выдохнула. Тихо, осторожно, чтобы не потревожить рёбра лишний раз. Старушка подняла взгляд и таз едва не полетел на пол. Она схватила его обеими руками, выпрямилась и охнула. Смотрела на меня, как на седьмой чудо света.

— Батюшки! — выдохнула она. — Глаза открыла. Живая, пресвятая Селестина. Живая!

Она торопливо поставила таз на пол и засеменила куда-то вбок, к полкам. Причитала на ходу, будто никак не могла остановиться. Слова сыпались быстро, вперемешку с охами и восклицаниями.

— Лежи, лежи, не вставай! Тебе нельзя! Вот Розмарий обрадуется, когда скажу ему вечером. Три дня без сознания, три дня я уж думала, что всё, что не откроешь ты глаз! Молилась Стефаниде, молилась и просила. Такая молоденькая. Тебе жить да жить. Ты лежи, я сейчас.

Три дня. Прошло три дня, как меня похитили. Интересно, генерал меня ищет? Или думает, что я от него сбежала?

Старушка вернулась с небольшим флаконом в руке из тёмного стекла и с плотной пробкой. Подсела на край лежанки, осторожно, бережно подложила ладонь под мой затылок.

— Голову чуть подними. Вот так. Вот умница.

Женщина приложила флакон к моим губам. Жидкость была горькой и тёплой, с привкусом мёда. Я сделала несколько глотков.

— Всё, хватит пока, — она убрала флакон, осторожно опустила мою голову обратно. — Лежи пока. Успеешь ещё наговориться.

Я смотрела на неё. На круглое доброе лицо с морщинами, на руки, которые поправляли одеяло.

— Кто вы? — прошептала я, найдя в себе силы, чтобы подать голос.

— Лидья я. А мужа моего Розмарий зовут. Он тебя и нашёл, родненькая. Ночью возвращался из города, поздно уже было, почти перед рассветом. Волк у нас ручной. Бурым зовём. Так вот он учуял тебя, заскулил, потянул мужика в сторону от дороги. А там ты лежишь, на склоне, вся в крови. — Она покачала головой, прижала руки в груди. — Сама Стефанида послала нас к тебе, не иначе! Не едь Розмарий той дорогой в ту ночь, не нашёл бы тебя никто.

— У меня... — я попыталась говорить нормально и не смогла, голос дрожал. — Бок.

— Знаю, — Лидья нахмурилась, погладила меня по голове. — Рана глубокая, но чистая. Тот, кто ранил тебя, не задел ничего важного. Я промыла, зашила и перевязала. Затылок тоже рассекла о камни, но кость целая, это хорошо. Рёбра два, думаю, сломала. И синяков на тебе, — она вздохнула, — как будто с горы катилась.

— Я и катилась, — сказала я.

— Вот оно как. — она покачала головой. — Деньги у нас есть лишь на самое простое, уж прости, родненькая. Зелье дорогое, которое быстро на ноги ставит, нам не купить. Так что подниматься ты будешь долго.

Я закрыла глаза, почувствовав, как катятся слёз. От благодарности к этой доброй женщине.

— Спасибо, — произнесла я тихо.

Она погладила меня по руке. Осторожно, едва касаясь.

— Спи. Зелье скоро начнёт действовать, поможет скорее восстановиться.

Боль действительно начала отступать. Не исчезла, нет. Просто сдвинулась куда-то на второй план, стала глуше и терпимее. Да и дышать стало чуть легче.

Я продолжила жить, а остальное пройдёт.

Дни потянулись медленно.

Первые три я почти не вставала с кровати. Лежала и смотрела в потолок, в окошко, в огонь. Лидья меняла повязки, поила зельем и какими-то отварами, кормила с ложки жидкой кашей, вкус которой мне казался космическим. Розмарий, огромный, молчаливый мужчина, с седой бородой, заглядывал в комнату по вечерам, кивал мне и исчезал. Бурый однажды подошёл ко мне и шумно меня обнюхал, ввергая в страх. Серый. Огромный. С жёлтыми спокойными глазами. А потом он стал засыпать возле моей кровати.

На четвёртый день я попробовала сесть.

Это оказалось настоящим испытанием. Я лежала на спине, перевернулась на бок, что стоило мне нескольких минут неподвижности и зубами сжатыми до скрипа. Потом попробовала опереться на локоть. Рёбра немедленно напомнили о себе. Я остановилась, подождала. Попробовала ещё раз.

Когда я наконец села и прислонилась спиной к стене, у меня перед глазами плыло, в ушах шумело.

— Ох. Что же ты села? — заволновалась Лидья, когда зашла в комнату и увидела меня.

— Я села, бабушка, — всхлипнула я.

— Села, родненькая. Села, — женщина смахнула слёзы.

Но хватило меня ненадолго. Я вновь упала на подушки, чувствуя головокружение.

Ложку я взяла только на шестой день. Держала плохо, пальцы не слушались, рука дрожала, половина каши оказалась на покрывале и одежде. Лидья не ругала, только поддерживала и хвалила.

Дышать полной грудью я научилась снова только к концу второй недели. А ходила согнувшись и держась за стену, как старуха.

Зелье, которым меня поила Лидья, помогало.

— Вот кабы были деньги, — говорила она, помешивая что-то на огне, — так к лекарю свозили бы тебя в город. Там зельями да магией за три дня бы подняли. А так, уж прости, родненькая, природой лечимся. У нас плохо дела в нашем трактире идут. Гастон всех переманил.

Я узнала, что пожилая пара держит свой трактир. И я ждала, когда смогу встать твёрдо на ноги и стоять у плиты, чтобы помочь им. Зная тонкости видения бизнеса и имея талант в кондитерском деле, я была уверена, что смогу помочь. Что я смогу ответить добром на добро.