Глава 12

Ночь прошла тяжелее, чем я ожидала. Кровать оказалась узкой, матрас — твёрдым и колючим.

Воздух в комнате пах сухим деревом и холодной золой из печи, и, несмотря на усталость, никак не удавалось уснуть.

Я лежала, глядя в темноту, и мысли, которые днём приходилось держать под контролем, теперь сводили с ума.

Я снова и снова возвращалась к вечеру своей гибели, к лицу Сергея, которое знала до мельчайшей родинки и морщинки. К моменту, когда доверие рассыпалось, как стекло под ногами.

Вспоминала его голос, его привычку щуриться, когда он что-то скрывал. И тот холодный расчёт в глазах, который увидела за миг до гибели.

Никакого драматизма и сожалений! Мне всего лишь было досадно, и в груди саднило. Как я могла быть настолько слепа и беспечна?

Я! Та, у которой с доверием серьёзные проблемы, о чём неоднократно упоминал тот же Сергей.

Но если с моей прежней жизнью всё складывалось хоть в какую-то логическую цепочку, то с жизнью Адрианы — не складывалось ничего.

Что произошло с ней до моего появления? Куда исчезла она сама? А, нет, тут всё ясно: умерла, как и я. Надеюсь, её не угораздило переместиться в моё тело и расхлёбывать кашу, заваренную Сергеем.

Почему её память, угасающая где-то в глубине сознания, отзывалась лишь смутными, рваными вспышками, реагируя на определённые триггеры?

И главное: что делал Джереми в её спальне той ночью?

Я закрыла глаза и попыталась восстановить картину. Поставить себя на место Адрианы. Его фигура в дверях ванной и уверенная, почти вызывающая ухмылка.

Ни растерянности, ни страха разоблачения в искрящихся удовольствием глазах. Подозрительно спокойный для человека, застигнутого врасплох.

И синяки. Они в картину не вписывались никаким боком. Даже учитывая, что у Адрианы тонкая и нежная кожа, и от малейшего прикосновения оставался след.

Такие синяки не могли возникнуть от нежных касаний. Да и кто за шею так хватает в порыве страсти?!

Моя рука невольно потянулась к синякам, пальцы осторожно коснулись кожи. Даже сейчас я испытывала болезненные ощущения, и хотелось покашлять.

Я провела по линии под подбородком, и в памяти мелькнуло смутное видение, похожее на призрак. Тонкий голосок Адрианы о чём-то умолял, но твёрдые пальцы сжимались всё крепче.

Попытка вдохнуть и невозможность это сделать, а дальше — непроглядная темнота.

Я резко открыла глаза, сердце подпрыгнуло, норовя выпрыгнуть изо рта, и забилось быстрее.

Неужели это не моя воспалённая фантазия? Не обрывок беспокойного сна, а настоящая память нового тела?

Мысль о том, что Джереми мог оказаться не просто участником неловкой сцены, а причиной этих следов, холодком пронеслась вдоль позвоночника.

Нет, я понимала, что он и оставил эти следы, но не могла никак разобраться — во время ласк переборщил или хладнокровно убил жену старшего брата.

Мне удалось уснуть лишь на короткое время, и сон был поверхностным и тревожным. Перед внутренним взором вновь возникло лицо Джереми.

И раз за разом я чувствовала, как его руки смыкаются на моей шее. Как в глазах не отражается ни сомнения, ни жалости, лишь холодная решимость довести начатое до конца.

Я распахнула глаза в тот самый момент, когда начала пугающе натурально задыхаться.

Грудь болезненно сжалась, каждый вдох давался с усилием. Я села в кровати, хватая ртом остывший воздух, и в ту же секунду за окном пронзительно закричал петух, возвещая начало нового дня.

Сон рассеялся, но тревога осталась. Она поселилась на подкорке, занозой впилась в сознание.

Если Джереми собирался убить Адриану, но у него не получилось, то он попытается завершить начатое. Любой другой так поступил бы на его месте.

Значит ли это, что мне стоит опасаться за свою жизнь? Или он не рискнёт заявиться в деревню? И какую роль в этой истории играл Кристиан?

Хороший вопрос, а ответа на него не было.

Я ещё несколько минут сидела в постели, прислушиваясь к собственному дыханию и к тому, как постепенно просыпается дом.

Скрипели доски в полу от неторопливых шагов, где-то в глубине двора фыркала корова, перекликались куры. Я отбросила одеяло и встала, отмахиваясь от мрачных мыслей.

С соседней кровати донеслось протяжное, жалобное хныканье.

Флоренс лежала лицом в подушку, натянув одеяло до ушей, и что-то невнятно бормотала о том, что это бесчеловечно — вставать в такую рань. Что в столице приличные люди ещё спят, и что её жизнь окончательно превратилась в пытку.

Я не удостоила её ответом и направилась к уборной.

Небольшое помещение оказалось неожиданно аккуратным и чистым. У стены стоял металлический бак с трубами, под ним располагался умывальник, над которым висело простое зеркало в деревянной раме.

Я остановилась перед ним и на секунду задержала взгляд на отражении.

На лице, которое постепенно переставало быть чужим.

Бледная кожа, лёгкие тени под глазами, тонкая шея, на которой всё ещё угадывались следы вчерашних синяков. Мд-а, они ещё долго будут напоминать о себе, меняя цвет с синего на пурпурный и жёлто-фиолетовый.

Вздыхая, повернула вентиль, и бак над головой загудел, внутри зашумела вода, нагреваясь, а через мгновение из крана полилась тёплая струя.

Я умылась, позволяя воде окончательно разогнать остатки тревожного сна. Пригладила волосы, стянула их в простой узел и, выпрямившись, посмотрела на себя внимательнее.

Если уж начинать новую жизнь, то с ясной головы.

Когда вошла в кухню, Эдвина уже была полностью одета. На ней красовалось плотное тёмное пальто, напоминавшее телогрейку из моего прежнего мира, а в руке она держала ведро.

На столе стояла плетёная корзинка с ломтями хлеба, миска с кашей, кувшин с молоком и чайник. Из изогнутого носика поднимался пар.

— Завтрак на столе, — коротко бросила тётя, не оборачиваясь. — После себя всё помойте.

И, не дожидаясь реакции, вышла из дома, дверь за ней хлопнула.

Я окинула взглядом стол, отметив скромность трапезы без всякого разочарования. Каша пахла приятно и сытно, хлеб был свежим и мягким, и, не теряя времени, быстро поела.

Флоренс вошла в кухню, с видом мученицы, и уселась, как на казнь. На ней поблёскивало бисером золотистое платье. Я изогнула бровь, но вслух ничего не сказала. Пусть щеголяет, в чём хочет.

Поднявшись из-за стола, подошла к двери и, сняв пальто с настенного крючка, накинула его. Застёгивая пуговицы, бросила через плечо:

— Посуду помой.

Она возмущённо ахнула, но я уже распахнула дверь и шагнула на улицу. Холодный утренний ветер окончательно прогнал остатки сна и сомнений.

Вышла во двор и сразу почувствовала, как холодная сырость пробирается сквозь ткань пальто. Воздух был пропитан запахом мокрой земли, навоза и сена.

После ночного дождя двор превратился в вязкое месиво, в котором нога утопала бы по щиколотку, если бы не широкие доски, уложенные от дома к хозяйственным постройкам.

Простое, но продуманное решение, позволяющее хоть как-то передвигаться между сараем, колодцем и загоном.

Я осторожно ступала по этим доскам, тонкая подошва моих городских сапог скользила по ним. Невольно отметила, что подобная обувь вряд ли переживёт хотя бы одну полноценную неделю здесь.

Для жизни в деревне требовалось не изящество, а практичность, и это касалось не только сапог.

Из загона донеслось протяжное мычание, и я направилась на звук с настороженным любопытством. Дверь в сарай была приоткрыта, и я остановилась на пороге.

Внутри пахло теплом, силосом и молоком. Эдвина сидела на низкой табуретке, прислонившись плечом к массивному боку пятнистой коровы. И уверенными, размеренными движениями доила её в металлическое ведро, струи молока звонко ударялись о его стенки.

Я не стала нарушать тишину и просто наблюдала, стараясь запомнить, как именно она сжимает ладони, с какой силой, в каком темпе.

Однако тётка, конечно же, заметила меня сразу — это выдал едва заметный поворот головы, лёгкое изменение дыхания, хотя она по-прежнему не оборачивалась.

Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила.

— Ну так что произошло на самом деле? — спросила она будничным тоном, не прекращая работы.

Я вздрогнула, хотя голос её не был резким.

— Ладно Флоренс, — продолжала она, — от неё можно ожидать взбалмошных выходок, у неё характер с огоньком и язык быстрее мысли. Но ты-то что натворила?

Я невольно выпрямилась.

— С чего вы взяли, тётушка, что я что-то натворила? — попыталась сохранить спокойствие.

Она косо взглянула на меня через плечо.

— Не просто так же тебя вышвырнул дракон, дорогуша, — произнесла она без особых эмоций. — У таких людей решения не принимаются сгоряча. На то должна быть веская причина.

Я опустила глаза, задумчиво закусив губу. Мышцы живота сжались от нахлынувшего волнения. Правды у меня не было — только обрывки и подозрения. Так что так и не нашлась, как ответить тёте.

Потому решила сказать, как есть.

— Если честно, я сама не до конца понимаю, что случилось, — выдохнула, пожимая плечами. — Всё произошло слишком быстро.

Эдвина негромко хмыкнула и качнула головой.

— А вот сестрица твоя наверняка понимает больше, чем говорит. Она всегда уши греет там, где не просят. Спросила бы её.

— Она молчит, — ответила я. — И сыплет обвинениями во всех грехах.

— Значит, и у самой рыльце в пушку, — буркнула тётка, и в её голосе прозвучало не злорадство, а усталая констатация. — Иначе растрепала бы уже направо и налево.

В сарае повисла тишина, нарушаемая лишь ритмичным звоном молока в ведре.

Когда Эвина закончила, отставила ведро и вытерла руки о передник, её взгляд стал чуть мягче, хотя выражение лица осталось строгим.

— Хочешь попробовать? — неожиданно спросила она.

Я кивнула, не задумываясь.

Тёня отодвинулась, уступая мне место, и я осторожно опустилась на табуретку. Прислушалась к спокойному дыханию коровы. Пальцы неуверенно сомкнулись на вымени, повторяя увиденное движение.

Ощущая необъяснимую силу в ладонях, я боялась навредить корове и осторожничала. Так что вместо ровной струи молоко капало в ведро.

Я замерла, покосившись на животное, тщательно пережёвывающее сено.

Эдвина усмехнулась и, встав рядом, направила мою руку.

— Не тяни, а сжимай уверенно, сверху вниз, — сказала она терпеливо. — Корова чувствует сомнение. Она у меня тихая, но чем ехидны не шутят. Почует чужую боязливую руку и забеспокоится.

Я попробовала снова, уже смелее, и на этот раз в ведре прозвучал первый отчётливый удар молока о металл, а затем второй, и ещё один.

Тётка наблюдала внимательно, но больше не вмешивалась, стоя у двери со сложенными на груди руками. Я сама не заметила, как втянулась в процесс и успокоилась.

Однообразные движения странным образом приводили мысли в порядок лучше любых разговоров.

Когда ведро наполнилось примерно на две трети, Эдвина коротко кивнула, решив, что для первого раза с меня вполне достаточно, аккуратно отставила его в сторону, затем взяла чистую тряпицу, обтёрла вымя коровы и одобрительно похлопала её по боку.

И, развернувшись, прошлась по загону к дальнему углу, где под навесом лежали аккуратно утрамбованные тюки сена.

Взяла вилы, проверила, не отсырело ли сверху, поправила край связки.

Я некоторое время молчала, вытирая руки о край передника, который она молча бросила мне на колени, и собираясь с мыслями.

Вопрос вертелся в голове с самого утра, но сейчас, среди запаха сена и тёплого дыхания скотины, он вдруг показался особенно важным.

— Тётушка… — начала я осторожно. — Я хотела спросить… где и как здесь можно подзаработать?

Она не ответила сразу, только воткнула вилы в сено и опёрлась на черенок, прищурившись, словно примерялась, стоит ли вообще со мной об этом говорить.

— Подзаработать, говоришь… — протянула она и хмыкнула, неожиданно посуровев. — И за какой надобностью тебе это? Только не говори, что в долгах, как в шелках!

Я, честно говоря, опешила.