Глава 17

Адриана

На следующий день ближе к полудню Эдвина собралась в деревню.

Серое небо окончательно затянулось низкими, тяжёлыми тучами, а сырой воздух, пропитанный запахами с полей и леса, пробирал уже через пальто.

Я серьёзно задумывалась о тёплой одежде, но где её взять? В гардеробе Адрианы не нашлось ничего подходящего для холодов. А зима близилась — по утрам землю покрывала изморозь.

Когда я вошла в дом с ведром молока, тётка, уже повязала на голову тёмный платок и натягивала своё плотное, похожее на стёганую телогрейку пальто.

Мельком поглядев в мою сторону, она коротко велела собираться.

— Пойдёшь со мной, — бросила Эдвина, затягивая узел под подбородком. — Посмотришь деревню, чем люди живут. Сто лет же здесь не бывала. Заодно прогуляешься с пользой.

Я, конечно, прекрасно поняла, что под пользой она имела в виду вовсе не свежий воздух и не обзорную экскурсию по местной глуши. Тётушка решила пристроить меня хоть куда-нибудь, раз я так упорно напрашивалась.

В груди вспыхнуло волнение, смешанное с предвкушением. Мне не терпелось осмотреться и вникнуть в особенности нового для меня мира. А заодно и заработок найти, чтобы купить тёплую одежду и обувь.

Флоренс, услышав про деревню, тут же оживилась. Видимо, решила, что речь идёт о каком-то развлечении, а не о походе по грязи между покосившимися заборами.

Сестра подняла голову от чашки, однако радость её длилась недолго.

— Я тоже пойду, — заявила она.

Эдвина смерила её взглядом, в котором не было ни малейшей искорки тепла.

— А ты останешься дома, — отрезала она. — На столе крупа стоит — переберёшь. Картошку почистишь. И не вздумай опять бросить очистки где попало, как вчера. Мы их собираем, чтобы варить курам мешанку, всё идёт в дело.

Лицо Флоренс вытянулось так жалобно, что я едва не фыркнула.

— Почему это я должна оставаться? — протянула она, уже заранее обиженно поджимая губы. — Я, между прочим, тоже здесь живу.

— Вот именно поэтому и остаёшься, — сухо ответила тётка. — Раз уж живёшь, начинай приносить хоть какую-то пользу. Учись готовить, дорогуша, раз в руках инструмент держать не можешь и в обморок падаешь при виде кур.

Я натянула пальто, молча застегнула его и, поймав убийственный взгляд сестры, сделала вид, будто меня совершенно не трогает ни её негодование, ни тяжесть чужого быта, который с каждым днём всё плотнее смыкался вокруг нас.

Впрочем, это было не совсем правдой. Меня трогало. И ещё как. Просто ныть, как Флоренс, я не собиралась.

Мы вышли со двора, аккуратно минуя самые глубокие лужи, и пошли по размокшей дороге, которая вела через деревню к лавке.

Эдвина шагала уверенно, не замечая ни сырости, ни холода, ни того, что под сапогами чавкает грязь. Я же то и дело смотрела под ноги, потому что с каждой новой лужей мои сапожки становились всё больше похожими на сморщенные калоши, которые вот-вот развалятся.

Деревня открывалась во всей своей честной красе перед взором, не оставляя места иллюзиям. Низкие дома, большей частью деревянные, потемневшие от времени и дождей, теснились вдоль дороги.

У заборов чернели голые кусты, во дворах лаяли собаки, скрипели калитки, а из труб неторопливо поднимался серый дым, пахнущий сырым деревом, печью и щемяще домашними ароматами пищи.

Эдвина, как и следовало ожидать, не упустила случая провести мне свою собственную, весьма своеобразную экскурсию.

— Вон там кузнец живёт, — бросила она, кивая на широкий дом с навесом и развешанными у стены подковами. — Руки золотые, язык помойный. Если что чинить вздумаешь — иди к нему. Если спрашивать начнёт лишнее — не отвечай. Ещё он любит руки распускать, будь аккуратнее. Ты — дама свободная теперь, заступиться некому.

Через несколько шагов она указала на старую баню, чуть в стороне от дороги.

— Баня общая, по субботам топят. Не перепутаешь — там на всё село паром валит.

Дальше показалась мельница, та самая, о которой она уже говорила: большая, старая, с посеревшими досками и тяжёлым колесом, возле которого скопилась жижа из дождевой воды, муки и грязи.

— А там старик Роун, — сказала тётка. — Если в духе, может взять кого на подхват. Если не в духе — пошлёт так, что до вечера уши гореть будут.

Я слушала, запоминала и всё сильнее чувствовала на себе чужие взгляды.

Сначала мне показалось, что это просто мнительность, но нет — деревня действительно уже знала о нашем приезде.

Женщина у колодца, наполнявшая вёдра, перестала двигаться и проводила меня таким изучающим взглядом, что я почувствовала себя диковинным зверем, которого ведут на ярмарку.

Две старухи у калитки, до того живо что-то обсуждавшие, вдруг смолкли, а когда мы прошли мимо, одна всё же не удержалась и прошептала второй что-то, от чего та закивала, осуждающе поджимая губы.

Я ничего не сказала, только выпрямила спину и отвернулась, закатывая глаза. Кости нам перемывали со знанием дела. Даже представить страшно, какие версии местному сарафанному радио на ум пришли.

Эдвина, конечно, заметила.

— Не косись, — сухо бросила она, не оборачиваясь. — Здесь новости быстрее дыма по деревне разлетаются. К вечеру будут знать, какого цвета у тебя чулки и с каким лицом ты вчера в уборную бегала.

Я невольно скривилась.

— Утешили.

— А я не утешаю, — спокойно ответила она. — Я предупреждаю. Это деревня, дорогуша. Из развлечений после тяжёлого дня — свежие сплетни, приправленные нездоровой фантазией.

Чем ближе мы подходили к центру деревни, тем заметнее становилось, что людей здесь живёт куда больше, чем могло показаться с первого взгляда.

Навстречу попадались женщины с корзинами, мальчишки с облезлыми собаками, мужики в грубых куртках, пахнущих дымом, лошадьми и сырой шерстью.

И почти каждый, даже если делал вид, что занят своими делами, всё равно хоть мельком, хоть украдкой, да смотрел на меня.

Столичная краля в ссылке. Брошенная жена дракона. Надеюсь, подробностей в газетах не описывали.

Что ж, публика уже составила обо мне мнение, даже не познакомившись.

Я мысленно усмехнулась.

Когда мы дошли до лавки, Эдвина сначала не стала заходить внутрь, а свернула чуть в сторону, к двору, где под навесом были свалены мешки и стояла телега с пустыми бочками.

Там возился широкоплечий мужик в заляпанном мукой фартуке. Тётка коротко поздоровалась с ним и сразу, без церемоний, завела разговор о работе.

Но, судя по тому, как он поглядывал на меня — то настороженно, то с любопытством, — ничего хорошего ждать не следовало.

И не ошиблась.

Он мялся, чесал затылок, вздыхал и, наконец, сказал, что людей у него и без того хватает, да и хозяйство такое, что нежных рук не потерпит.

А потом скользнул по мне скептическим взглядом, в котором читалось предельно ясное: “и не верю я, что ты на что-то здесь годна”.

Эдвина сухо кивнула — видимо, заранее ожидала именно такого ответа, и, не тратя слов попусту, повернулась к лавке.

— Ладно, — буркнула она. — Пошли дальше.

Сама лавка оказалась небольшой, тесной и пахла сразу всем на свете: сушёными травами, крупой, мылом, дымом, прелой тканью, маслом и солёной рыбой.

Вдоль стен стояли мешки с мукой и зерном, на полках теснились банки, свёртки, мыло, мотки бечёвки, свечи, глиняные кружки и какие-то засушенные коренья, назначения которых я даже приблизительно не представляла.

За прилавком стояла женщина лет шестидесяти с усталым лицом и цепким взглядом. Казалось, она видела людей насквозь ещё до того, как те открывали рот.

— Эдвина, — улыбаясь, сказала она, едва мы вошли. И прошлась по мне оценивающим взглядом. — Ты сегодня не одна.

— Не одна, — подтвердила тётка. — Племянницу привела.

Хозяйка оглядела меня с головы до ног. Я вдруг почувствовала себя не женщиной, а лошадью, которую прицениваются купить на рынке — проверяют зубы, копыта и не хромает ли.

— Эту, что ли? — без всякого смущения уточнила она.

— Эту, — отозвалась Эдвина. — Работу ей ищу. На подхват, если надо. Не дармоедка, если захочет — быстро научится.

Я едва заметно подняла брови. Спасибо, конечно, за веру в мои способности, особенно в формулировке “если захочет”.

Хозяйка продолжала рассматривать меня. В её молчании было столько скепсиса, что я не смогла промолчать.

— Я быстро учусь, — сказала и улыбнулась уголками рта. Чужое недоверие меня нисколько не задевало. — И не собираюсь сидеть у тётушки на шее.

Женщина чуть сощурилась.

— Вот как?

— Вот так.

Она с секунду помолчала, потом кивнула куда-то в сторону мешков.

— А мешок муки хотя бы поднимешь?

Я уже собиралась ответить, когда с другого конца лавки донёсся чужой голос.

— Слыхали? Опять на тракте неспокойно.

У дальнего прилавка стояли двое мужчин, которых я прежде не заметила. Один держал в руках свёрток соли, второй — бутылку масла. Оба говорили вроде бы между собой, но достаточно громко, чтобы их слышали все.

— Ночью у развилки обоз тряхнули, — продолжил первый. — Не до нитки, но вытряхнули порядочно, в основном провизию.

— Разбойники? — встревоженно спросила хозяйка, не отвлекаясь от меня.

— А кто ж ещё, — хмыкнул он. — Только говорят, не местные. Один больно уж ладный был для обычного лихого. И плащ дорогой.

Второй качнул головой.

— А мне утром сказали, что они прячутся в лесах, а ещё и людей расспрашивали. Про деревню. Кто тут живёт. Кто недавно приехал.

Я невольно напряглась.

Эдвина тоже это услышала, выражение её лица мгновенно стало жёстче, хотя голос остался по-прежнему нейтральным.

— Люди много чего болтают.

— Болтают, — согласился мужик, — да только дым без огня не вьётся.

Хозяйка лавки покосилась на меня, потом на Эдвину.

Я медленно вдохнула. Неприятно кольнуло под рёбрами это внезапное ощущение, будто я имела какое-то отношение к происходящему и искать могли меня. Но это же глупости!

Что ж я вечно на себя все беды примеряю….

— Так что насчёт работы? — напомнила Эдвина, явно не желая разворачивать разговор в сторону деревенских слухов.

Хозяйка ещё раз оглядела меня, теперь уже чуть менее скептически.

— Сегодня мне лишние руки не нужны, — сказала она, пожимая плечами. — Но завтра с утра пусть приходит. Посмотрю, умеет ли она слушать, быстро ли соображает и не упадёт ли в обморок от мешка с крупой.

— Не упаду, — ответила я прежде, чем тётка успела открыть рот.

В глазах женщины мелькнуло что-то вроде насмешки.

— Вот и увидим.

Эдвина кивнула, быстро отоварилась тем, зачем пришла — солью, крупой, мылом, маслом и ещё какими-то мелочами для дома, похожими на электролампочки. Я так поняла, что это артефакты освещения.

После мы вышли обратно на улицу. Ветер заметно усилился.

Некоторое время мы шли молча. Потом тётка буркнула, глядя прямо перед собой:

— Не худший исход.

Я повернула к ней голову.

— Это вы так подбадриваете?

— Не обольщайся, — фыркнула она. — Пока тебя только пощупали палкой, как подозрительную кучу тряпья. Но шанс дали. Для начала сойдёт.

И, странное дело, от этих слов мне вдруг стало чуть легче. Я даже улыбнулась.

Глубже вдохнула, испытывая одновременно усталость, унижение, тревогу из-за услышанных слухов и упрямую, почти злую решимость приступить скорее к работе.

Но было ещё кое-что. Не покидало ощущение, будто за мной наблюдают. И вовсе не те прилипшие намертво взгляды местных жителей, нет.

Тонкие волоски на шее шевелились от недоброго предчувствия. Я вертела головой, всматриваясь в редеющий лес, дворы, но ничего подозрительного не замечала.

Как странно….

К дому мы вернулись уже под вечер. В воздухе повисла сырая, пробирающая до костей зябкость, от которой хотелось забраться под одеяло с чашечкой чая и больше оттуда не вылезать до весны.

Эдвина шла впереди, неся тяжёлую сумку с покупками. Я — следом, стараясь не отставать и одновременно не уронить узел, который тётка всучила мне по дороге.

Флоренс встретила нас в доме с лицом мученицы, несправедливо брошенной судьбой на каторгу. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять: день у неё выдался невыносимо тяжёлый в её собственном, весьма своеобразном понимании этого слова.

Она сидела у стола, подперев щёку рукой, и при виде нас сразу оживилась ровно настолько, чтобы начать жаловаться — как у неё ломит спину, как она испортила ногти.

Как от этой деревенской вони у неё уже, кажется, навсегда пропал аппетит и что если так пойдёт дальше, то она либо зачахнет, либо сойдёт с ума.

Эдвина выслушала половину этой трагической оратории, потом прошла к окну, выглянула во двор и резко нахмурилась.

— А куры чего не заперты? — спросила она таким тоном, что даже мне захотелось немедленно оправдаться, хотя к курам я за весь день не приближалась.

Флоренс растерянно моргнула.

— В смысле… не заперты?

— В прямом, — резко отрезала тётка. — И малый загон не проверен. И створка у сарая, похоже, опять толком не закрыта. Хочешь, чтобы ночью лиса сюда заглянула? Или чтоб утром корову по всему двору ловили?

Флоренс побледнела и, кажется, уже собиралась сказать, что она не обязана разбираться в этих ужасах сельской жизни. Но я шагнула вперёд раньше неё.

— Я проверю, — сказала, надевая обратно пальто. — Всё закрою.

Эдвина повернулась ко мне и несколько секунд смотрела прежде чем кивнуть.

— Во дворе уже темно, — произнесла она.

— Значит, возьму фонарь.

— Ладно, — буркнула тётка. — Только гляди под ноги. И если услышишь что странное — в героиню не играй, сразу в дом.

Флоренс на этих словах издала такой звук, будто меня отправляли не на двор, а в логово чудовища.

— Ты что, правда пойдёшь одна? — спросила она, уставившись на меня круглыми глазами.

Я посмотрела на неё и едва удержалась от усмешки.

— Нет, попрошу кур составить мне компанию.

Сестра насупилась, а я уже взяла фонарь и вышла за дверь.

На улице успело совсем стемнеть.

Небо висело низко, чёрное, беззвёздное, и только редкие огоньки в окнах соседних домов напоминали, что вокруг всё-таки живут люди.

Фонарь с кристаллом вместо лампочки дрожал в руке тёплым жёлтым пятном, выхватывая из темноты доски, брошенные поверх грязи, край забора, мокрые столбы, серую от влаги землю и клочья пожухлой травы.

Я прошла к курятнику, стараясь ступать осторожно и не съехать сапогом в особенно глубокую жижу. Куры, уже рассевшиеся внутри на ночлег, при моём появлении недовольно закудахтали.

Я закрыла дверцу, подёргала её для верности и только после этого пошла к малому загону, где тётка велела проверить засов.

К запаху сырости и навоза примешивалась какая-то новая нотка — тревожная, едва уловимая, распускающаяся в воздухе точно кровь в воде.

Я остановилась.

Сначала мне показалось, что это просто игра воображения после сплетен, услышанных в лавке.

Однако ощущение не исчезло. Напротив, оно разлилось по спине, заставив кожу между лопатками покрыться холодной, колкой россыпью мурашек.

Кто-то затаился рядом.

Я не слышала шагов. Не видела движения. Но чувствовала это так отчётливо, что рука сама сильнее сжала ручку фонаря.

Стараясь не выдать, что заметила чужое присутствие, я заставила себя сделать ещё шаг к загону и протянуть руку к засову.

Пальцы коснулись холодного металла, я подняла перекладину, опустила её на место. Сердце беспокойно заколотилось, и каждый его удар отдавался в горле.

Тишина вокруг стала какой-то неправильной.

Куры затихли, даже корова не мычала.

Я медленно обернулась через плечо, но фонарь выхватил лишь кусок забора, мокрые доски и пустую темноту за ними.

Никого.

И именно в этот момент сзади ко мне стремительно шагнули.

Я не успела ни вскрикнуть, ни обернуться как следует.

Чужая рука резко вцепилась мне в плечо, дёрнула назад, и в следующее мгновение к самому горлу прижалось что-то холодное и острое. Лезвие ножа.