Глава 96 Дракон

Глава 96 Дракон

Я не остановил карету.

Она сама призналась.

Не произнесла прямо: «Да, я изменила». Люди редко признаются настолько просто. За годы допросов я привык к другим словам.

«Думайте что хотите».

«Я устал оправдываться».

«Давайте закончим этот разговор».

Эльсвита сказала почти то же самое перед тем, как подписать документы.

«Пусть то, что ты себе придумал, и будет правдой. Твоей правдой».

Она устала придумывать новые объяснения. Поняла, что рассказ о редком даре не сработал, и наконец перестала бороться. Именно этого я добивался с первого дня. Одной честной фразы. Хотя бы косвенного признания, что отец не лгал мне перед смертью, что капитан Восс действительно был её любовником, а комната без двери появилась лишь потому, что брошенной женщине оказалось стыдно назвать настоящую причину возвращения.

Я получил признание.

Почему же теперь чувствовал себя так, словно проиграл?

Экипаж катился по аллее. Колёса подпрыгивали на неровном гравии, за ними поднималась светлая пыль. Я стоял на крыльце и ждал, что Эльсвита хотя бы раз отдёрнет занавеску.

Она не оглянулась.

Дракон внутри меня рвался следом. Требовал остановить лошадей, сорвать дверцу и вернуть женщину, которая ещё утром принадлежала мне.

Но я не собирался бежать за неверной женой.

Тем более теперь, когда она стала бывшей.

Гордости у меня оставалось достаточно, даже если от брака не осталось ничего.

Я дал Эльсвите возможность сохранить фамилию. Предложил дома, земли и содержание. Убрал из документов обвинение в измене, хотя имел все основания его оставить. Она отвергла каждое условие, потребовала вернуть девичье имя и отказалась даже от кольца.

Не потому, что была невиновна.

Потому что снова хотела стать свободной.

Возможно, уже представляла другого мужчину, которому не придётся объяснять, почему бывший муж продолжает оплачивать её дом и лечение. Именно поэтому так торопилась избавиться от моей фамилии и собственности.

Эта мысль должна была вызвать презрение, но вместо этого когти прорезали кожу на ладонях.

— Ваша светлость, — осторожно позвал дворецкий, остановившийся возле открытой двери. — Прикажете подать вам экипаж? Вы ещё можете догнать госпожу Ратьен до выезда на столичную дорогу.

Госпожу Ратьен.

Не герцогиню Вельтер. Не мою жену.

Я посмотрел на собственную руку. На безымянном пальце осталась светлая полоса. Кольцо лежало в серебряной коробочке вместе с её кольцом и ожидало, когда поверенный передаст оба украшения на благотворительный аукцион.

Эльсвита продержала своё кольцо одиннадцать дней без еды и воды.

Сняла через несколько минут после моей подписи.

Разумеется, это ничего не доказывало. В камере она не сидела. Просто берегла единственную вещь, подтверждавшую, что всё ещё замужем за богатым генералом.

Слова снова прозвучали в памяти, и пальцы невольно сжались.

— Нет, — ответил я дворецкому, заставляя когти исчезнуть. — Госпожа Ратьен ясно выразила своё желание. Я не имею привычки преследовать женщин, которые хотят от меня уехать.

Дворецкий опустил глаза.

На войне после таких слов офицеры обычно спешили согласиться. Старик служил нашей семье достаточно долго, чтобы позволить себе промолчать.

Карета миновала ворота.

На мгновение между деревьями мелькнула тёмная крыша, потом исчезла.

«Когда-то я хотела вернуться к тебе».

Последние слова Эльсвиты царапнули сильнее когтей.

Она умела наносить удары. Даже уходя, нашла единственную фразу, которая заставила меня почувствовать себя виновным в её отъезде.

Я не позволил этой мысли остаться.

Она вернулась не ко мне. Вернулась к фамилии, дому и защите, после того как Восс обманул её и оставил одну. А когда поняла, что прежней жизни не будет, выбрала красивую ложь.

Теперь всё закончилось. И это было правильно.

Я повторял это, пока шёл в кабинет.

Правильно. Правильно. Правильно.

К третьему разу слово стало звучать как оправдание.

В кабинете всё осталось так, как после развода. Пахло горячим воском, чернилами и лекарством. Возле кресла Эльсвиты на ковре темнела кровь, проступившая сквозь повязки.

Я задержал на пятне взгляд, но сразу отвернулся.

Доктор предупреждал её не ходить. Я предложил лечение. Она отказалась. Я не мог отвечать за каждую рану женщины, которая демонстративно отвергала помощь.

На столе лежала заверенная копия судебного решения. Красная печать казалась особенно яркой на белой бумаге.

Две подписи.

Моя — быстрая и ровная.

Её — дрожащая, с расплывшейся от слезы последней буквой.

Я закрыл документ прежде, чем успел вспомнить, как Эльсвита несколько раз промахнулась мимо пера. Пальцы не слушались, а я стоял напротив и ждал.

Она сама запретила к ней прикасаться.

Не моя вина.

На краю стола остался перечень возвращённого приданого. Под ним поверенный сложил бумаги, не вошедшие в окончательное дело: первые варианты соглашения, вычеркнутые условия содержания и обгоревший обрывок чертежа.

Последнее доказательство Эльсвиты.

Я взял его двумя пальцами.

Бумага была смята, покрыта чернилами и кровью. На ней сохранились половина лестницы, двойная линия кладки и часть подземного помещения.

Ни названия. Ни даты. Ни указания на оранжерею.

Она принесла этот жалкий обрывок, рассказала, что вторую половину сжёг призрак моего отца, и смотрела на меня так, словно я обязан был поверить.

«Ерунда!» — прорычал я, глядя на этот обрывок с усмешкой. — «С таким же успехом это может быть любой погреб в доме!».

Всегда половина доказательства. Половина воспоминания. Половина правды. Мне вдруг захотелось сжечь все, что имело отношение к ней. Этот обрывок бумаги, ее портреты, ковер, на котором осталась ее кровь. Все, что напоминало о ней.

Я подошёл к камину.

Огонь почти погас, но под золой ещё тлели красные угли. Достаточно было разжать пальцы — и этот жалкий клочок бумаги, связанный с её безумной историей, исчез бы навсегда.

Рука не подчинилась.

На бумаге темнели следы её пальцев. Кровь запеклась возле изображения лестницы. Эльсвита держалась за этот лист, пока я обвинял её в попытке избежать развода.

Если она всё придумала, зачем? Потому что хотела убедить меня! Она думала, что какой-то клочок бумаги убедит меня! Что я — наивный дурак, готовый верить всему, лишь бы не потерять ее.

Проклятый листок! Я сжал его, а потом вернулся к столу и бросил обрывок поверх документов. Пусть! Пусть остается. Как память о жалкой и неумелой лжи, которую мне пытались однажды навязать!

За окном качнулись деревья. Ветер гнал пыль по дороге, по которой уезжала Эльсвита.

Мне показалось, что я слышу стук колёс. Разумеется, это было невозможно. Карета уже находилась слишком далеко. Я отвернулся от окна, как вдруг заметил, что на столе что-то изменилось.

Вместо одного обрывка, на столе лежало два.