Глава 37

Каэль наблюдал. Его присутствие стало похоже на тень. Он не докучал мне вопросами, не пытался завести разговор.

Я, как и обещала, старалась не использовать магию, во всяком случае, открыто.

Но долина была частью меня, и полностью отключить эту связь было все равно что перестать дышать.

Я делала это незаметно, по мелочам.

Но большую часть времени я действительно отдыхала. Или делала вид. И именно в эти часы вынужденного бездействия стало ясно, что изменилось не только в моих отношениях с Каэлем.

Артем. Его присутствие из просто удобного, надежного превратилось в нечто большее, в точку опоры, в тихую гавань.

Мы не говорили о спектакле, который устроили для Каэля, но он понимал все без слов. Его поддержка была в деталях.

Он первым заметил, что я стала вздрагивать от резких звуков - упавшего сучка, громкого голоса Геральда.

С тех пор, работая рядом со мной, двигался чуть тише, ставил инструменты аккуратнее, без стука.

Когда я, сидя у окна, замирала с пустым взглядом, уходя в тревожные мысли, он не пытался выдернуть меня расспросами. Он мог просто положить на подоконник рядом только что срезанный пучок мяты или чашку теплого чая, как бы случайно задев плечом мое плечо.

Как-то раз я пыталась починить разболтавшуюся дверцу шкафа в кладовой. Молоток выскальзывал из влажных от волнения рук, гвоздь гнулся.

Я уже готова была швырнуть все это к чертям, чувствуя, как слезы злости подступают к горлу. Он вошел, взял у меня из рук молоток, и его пальцы на миг коснулись моих.

— Дай-ка я, — сказал он просто. — У тебя здесь угол неудобный.

И пока он уверенными ударами вгонял гвоздь, я стояла рядом, опираясь лбом о косяк, и просто дышала.

Гармоны, что ли, скачут? Мне это не нравится.

Однажды вечером, когда Каэль ушел в свою комнату досматривать сны о власти, а в доме воцарилась тишина, я сидела у камина, штопала старый свитер.

Артем молча чинил удочку. Тикали часы, потрескивали поленья.

Не знаю почему, но мне захотелось выговориться.

Я стала рассказывать о своем отце. О том, как он учил меня различать следы зверей на снегу и как пахнет дождь за час до того, как он начнется. О его смехе, низком и раскатистом, который, казалось, грел даже в самый лютый мороз.

Да, это были не мои воспоминания, хотя, столько времени прошло, казалось, я уже сроднилась с Элиной и ее жизнью.

Слова выходили тихие, неровные, будто я сама впервые слышала эти истории. Я боялась, что они прозвучат глупо, сентиментально. Но когда я замолчала, он не бросился утешать или говорить, что все будет хорошо. Он просто отложил удочку.

— Мой отец, — сказал он после паузы, — Был корабельным плотником. Говорил, что у дерева есть душа. И если ее услышать, то доска ляжет как надо, и корабль будет живым. Я… я пытался услышать. Но у меня не получалось.

Мы просто сидели в свете огня, каждый со своей памятью, но теперь эта память была не одинокой. Она была разделенной. И от этого стало легче. Не радостно, а именно легче, как будто камень, который ты долго нес в одиночку, теперь поддерживают с другой стороны.

На следующее утро мы пошли проверять капканы на дальнем ручье. Дорога шла через старый ельник, где было тихо и сумрачно.

Шли молча, прислушиваясь к лесу. И вдруг я, не глядя на него, протянула руку, идучи рядом. Он, не замедляя шага, взял ее. Его ладонь была широкой, шершавой от работы, теплой и очень твердой. Он не сжал мою руку, не притянул к себе. Он просто держал ее, как держат что-то хрупкое и ценное.

Мы так и шли, рука в руке, через весь ельник. Ничего не говоря.

Именно в этот момент, чувствуя тепло его ладони и мерный ритм его шага рядом, я с невероятной ясностью осознала природу того доверия, что выросло между нами.

С Каэлем все было иначе. Его внимание было блестящее, прочное, но всегда находящееся перед тобой, всегда напоминающее об опасности снаружи. Оно защищало, но и отделяло от мира. Оно требовало благодарности и признания его силы. Оно не согревало изнутри.

А то тепло, что исходило от Артема, было похоже на тепло печки в промозглый день.

Оно не бросалось в глаза. Оно просто было, разливаясь по всему дому, проникая в самые холодные углы. Оно не требовало восхищения, оно просто делало жизнь возможной. Позволяло расслабить плечи, выпрямить спину, глубоко вдохнуть.

Мы вышли из ельника и разомкнули руки, чтобы перелезть через упавшее бревно. Но ощущение его ладони осталось со мной.

Мы вышли на лед пруда. Он был чист и прозрачен, как стекло. Сквозь него, в зеленоватой глубине, медленно двигались темные силуэты. Мы встали рядом над самой большой полыньей, все еще держась за руки, и смотрели вниз, на это подводное царство, которое кормило нас и давало надежду.

— Ничего, жируют, — тихо сказал Артем с удовлетворением. — Щука та, что с отметиной на хвосте, икру метать скоро должна.

Я кивнула, не отпуская его руку. В отражении на темной воде я видела не измученную, загнанную женщину, которой пыталась казаться для Каэля.

Я видела свое лицо, отороченное мехом капюшона, с румянцем на щеках от мороза и со спокойным, ясным взглядом.

«Семь дней, - подумала, глядя, как подо льдом мелькает чешуйчатый бок. - Семь дней отсрочки. Но я не одна. У меня есть этот дом. И у меня есть он».

Я обернулась к нему.

Артем смотрел не на рыбу, а на меня, ожидая, пойдем ли мы обратно или останемся. В его глазах, прищуренных от белизны снега, не было ни тревоги, ни нетерпения. Было только внимание. И тихая, нескрываемая готовность стоять здесь, на этом льду, столько, сколько нужно.

— Пошли домой, — сказала с улыбкой, а мое дыхание вырвалось белым облачком. __________________