Глава 22 · Стук в дверь

Месяц пролетел совершенно незаметно. Я не успела и глазом моргнуть. Я приводила лавку в порядок, бегала по городу под палящим солнцем, ища новые вещички для своего нового дома. Меня это захватывало. Меня это восхищало.

Я парила. Я жила. Я пробовала на вкус жизнь, которой у меня не было прежде.

Я наслаждалась каждым моментом. Жила. Купалась в море, подставляла лицо солнцу и старалась не вспоминать дворец, чтобы не было больно. Я намеренно не читала газеты, чтобы даже случайно не увидеть новости из дворца. Куда проще было жить в неведении.

Лавка открылась через три недели после того, как я её купила.

Первые две ушли на ремонт. Северин приходил каждый день с рассветом и уходил с закатом. Он перекрыл крышу, переложил часть пола, заменил дверную коробку, починил окна, выпрямил шкаф, отремонтировал очаг в лаборатории и ещё с десяток вещей, о которых я даже не подозревала.

Я пыталась заплатить ему деньги, он брал их, но потом я обнаруживала их на столе. Он работал молча, методично, не делал лишних движений. Был вежлив и отстранён. Я поила его чаем и кормила тем, что готовила сама, и удивлялась, каждый раз как первый, что я умею, оказывается, готовить.

Я привыкла к этому мужчине пугающе быстро. Я первая заводила разговор. Расспрашивала про город, про южные традиции. Я больше узнавала о жизни, в которой интриги были совершенно другими. Здесь, на юге, люди были добрее, честнее и открытее.

Когда ремонт закончился, я думала, Северин исчезнет из моей жизни. Но я ошибалась.

Он не исчез.

Северин пришёл на следующий день с корзиной свежей рыбы и попросил приготовить ему, потому что вкуснее меня никто рыбу не запекает в этом городе. Я смутилась. Густо покраснела и скрылась в доме.

Он остался на ужин. Мы сидели на кухне, окна были распахнуты и приятный прохладный воздух шевелил занавески, купленные мной на рынке. Мы ели молча, неторопливо. Каждый думал о своём.

Так и повелось, что мужчина приходил каждый вечер и ежедневно что-то приносил. Я готовила, а он сидел за столом и терпеливо ждал. То наблюдая за мной, то читая книгу.

Северин никогда не спрашивал меня про прошлое. Ни одного раза, за весь этот месяц, он не задал мне ни одного вопроса о том, кто я, откуда, почему одна и зачем приехала. Я ждала этих вопросов первые дни и приготовила складную легенду про вдову алхимика с севера, у которой муж умер от лихорадки. Легенда не пригодилась, потому что здесь все были слишком тактичны, чтобы совать нос в чужую жизнь. За этот месяц никто и ни разу не говорил:

— Я тут узнала, что…

Здесь не плели интриги за спиной, не обсуждали чужие жизни. Здесь помогали, если кто-то попадал в беду.

Я никак не ожидала, что лавка будет столь успешна.

Первой моей покупательницей была Алма, полная рыночная торговка, которая лет двадцать назад надорвала спину и с тех пор мучилась по ночам. Ей прописывали разные настойки, но ни одна из них не помогала. Я сварила ей мазь по рецепту, который знала с юности, из корня сонной травы и смолы хвойника. Через три ночи она пришла ко мне с целой корзиной сочных персиков и с сияющим лицом.

— Эйла, милая, у меня впервые за десять лет не болела спина ночью.

На следующий день в лавке уже было трое покупателей. Мои зелья пользовались спросом. Полки быстро пустели, и лавку я закрывала уже к обеду, чтобы сварить новые.

Все рецепты, которые я придумывала годами, здесь ценились.

Ко мне шли с бессонницей, с женскими недугами, с кашлем, с мигренями, с тревогой, с сыпью на коже, со старыми ранами, которые никак не заживали.

К концу месяца я начала откладывать деньги в отдельный мешочек, который медленно, но верно полнел.

Я понимала, что я смогу прокормить себя этой лавкой. Что никакая милостыня от бывшего мужа, никакие фамильные драгоценности, которые я могла бы продать, мне не будут нужны. Я заработаю сама.

Я понял, что Северин влюблён в меня через две недели общения. Я поняла по взглядам.

Когда я стояла к нему лицом, он смотрел на меня ровно. Спокойно. Синие глаза внимательные, чуть прищуренные, с морщинками в уголках от улыбки. Но когда я отворачивалась, когда я тянулась за чайником его взгляд менялся.

Я не раз ловила его в отражение в стекле. В начищенному медном боку чайника. И когда резко поворачивала голову, а он не успевал отвернуться.

Он смотрел на мою шею. На изгиб моего плеча. На линию поясницы, когда я наклонялась. На щиколотки, когда юбка задиралась от движения. Он смотрел жадно, горячо.

Но он ни разу не позволил себе ничего непристойного. Ни намёка в словах. Ни касания руками даже невзначай. Северин вёл себя со мной как мужчина с женщиной, которую уважает больше, чем желает.

И за это я уважала этого серьёзного, молчаливого и сильного мужчину ещё больше. Тепло в груди рядом с ним было совсем иным, не таким, как рядом с Реем. Рядом с Рейнаром я пылала, сгорала, дрожала от запаха, взглядов и прикосновений. Рядом с Северином я чувствовала спокойствие. Такое же чувство я испытывала рядом с сыном.

Сегодня я задержалась в лаборатории дольше обычного. Я варила новое зелье, которое задумала для старого плотника, живущего по соседству. У него болело колено после перелома тридцатилетней давности. Я хотела попробовать такую мазь, которая бы разогревала внутренние ткани, а не только кожу. Это была тонкая работа. Нужно было следить за температурой. Я сидела перед очагом, помешивала смесь тонкой деревянной лопаточкой и следила, чтобы она не закипела.

За окном уже стемнело. В городе зажигали первые фонари. С моря дул прохладный ветер, мерно колышущий занавески. Я знала, что Северин должен прийти с минуты на минуту. И когда в дверь ударили, я даже не посмотрела на часы.

— Иду! — крикнула я, поспешно снимая горшок с огня, чтобы в моё отсутствие ничего не сбежало.

Я вытерла руки о фартук. Пошла к двери, на ходу поправляя выбившиеся из косы пряди. Улыбнулась сама себе. Северин, видимо, что-то несёт, и у него обе руки заняты, раз стучит ногой или плечом.

— Что ты сегодня принёс? — спросила я в полголоса и распахнула дверь.

Я ахнула, когда увидела сына, стоящего на пороге лавки.

В дорожном плаще, заляпанном грязью. С растрёпанными волосами. Побелевший от бессонницы и, кажется, от холода. С красными воспалёнными глазами. Слева на скуле у него был свежий лиловый синяк, который он, видимо, получил не так давно, потому что припухлость ещё не сошла. Плащ на груди был порван, и сквозь прореху виднелась рубашка в чём-то тёмном, засохшем. То ли грязь. То ли кровь.

— Мама, — произнёс он и тут же покачнулся, ухватившись рукой за косяк.