Глава 34 · Правда

Никто из нас не шелохнулся.

Дядя Гастон стоял на пороге. Улыбка его застыла. Он медленно, очень медленно поднял правую руку к груди, будто хотел поправить ворот камзола. Его пальцы скользнули под отворот и нырнули внутрь, к внутреннему карману.

— Арлен!

Выкрикнул Рейнар. Я не поняла, что произошло. Арлен рванулся через кабинет быстрее, чем я успела моргнуть. Он был драконом и умел двигаться быстро и бесшумно. Его рука перехватила запястье дяди Гастона в тот момент, когда из внутреннего кармана у того уже показались сухие пальцы, сжатые вокруг маленького, с ноготь, стеклянного флакончика.

Хруст.

Арлен сжал его запястье, и что-то там, зажатое в руке, треснуло. Дядя Гастон коротко, по-старчески вскрикнул, и флакончик вылетел у него из пальцев. Северин в два шага оказался рядом и поймал флакончик в воздухе.

— Держи его, — коротко бросил он Арлену.

Арлен уже держал. Второй рукой он перехватил дядю Гастона за воротник и поволок от двери к середине кабинета. Северин подскочил к одному из стражников:

— Верёвку. Любую. Шнур от портьеры снимите.

Стражник кинулся к окну. Шнур был толстым и шёлковым. Северин выхватил его, обернулся.

— Поставьте его на колени, принц.

Арлен надавил дяде Гастону на плечо. Старик осел, как подрубленный. Арлен заломил ему руки за спину, Северин быстро и ловко обмотал запястья шнуром. За двадцать секунд Гастон был полностью обездвижен.

Северин поднёс флакончик к свету, понюхал, не вынимая пробки. Хмыкнул.

— Тот же яд, что и в других случаях. У Вас был один запас, герцог? Или есть ещё?

Дядя Гастон молчал. Он тяжело дышал. Улыбка с его лица наконец сошла. Оно стало пустым и безразличным.

Рейнар сидел в кресле. На его виске билась жилка. Он смотрел на дядю Гастона долго, очень долго, и в этом взгляде не было ничего. Никакой ярости. Никакого удивления. Никакой боли. Только холодная пустота.

— Вали, — тихо произнёс он, не отрывая от дяди взгляда. — У тебя есть зелье правды.

— Есть.

— Принеси, пожалуйста. Сам он не заговорит.

Я вернулась в кабинет с флаконом в руках через пять минут. Я подошла к креслу Рейнара, поставила синий флакон на столешницу перед ним.

— Трёх капель будет достаточно, чтобы он сказал правду.

Рейнар взял флакон. Отмерил сам, глядя в лицо дяде.

— Арлен.

Арлен шагнул вперёд, запрокинул старику голову назад за подбородок. Северин помог разжать челюсти. Рейнар сам, своей слабой рукой, медленно влил зелье правды в раскрытый рот Гастона.

Тот проглотил, потом закашлялся. Потом его лицо исказилось, задёргалось, и на секунду мне показалось, что зелье сейчас его убьёт. Но он выдержал. Жилы у него на шее вздулись, потом опали. Глаза расширились. Зелье начало действовать. Рейнар подался к нему, сжав пальцами подлокотники.

— Имя, — зарычал, выдавая свои истинные эмоции, которые старательно прятал за маской безразличия.

— Гастон Вайре, — выдохнул дядя.

— Ты двадцать лет травил меня?

— Двадцать четыре года, — хохотнул Гастон, довольно улыбаясь.

У меня похолодели пальцы.

— Почему?

Дядя молчал. Мышцы на его лице дёргались, он боролся, я видела, как он борется. Зелье правды ломало язык. Но он старался ему противиться.

— Почему? — повторил Рейнар тише.

И тут дядю Гастона прорвало. Это было страшно.

Его лицо медленно, на моих глазах, превратилось в лицо другого человека. Того, которого я не знала. Я знала доброго старика, который водил меня по дворцу, когда я была молодой императрицей. Сейчас его лицо было искажено от ярости и ненависти.

— Почему? — прошипел он. — Спрашивай, щенок. Спрашивай. Я долго ждал, когда ты мне этот вопрос задашь.

Я увидела, как Арлен теряет контроль. Руки и лицо покрылись чешуёй. Я сместилась в сторону и накрыла его ладонь пальцами, успокаивая.

— Аргендалы должны были кончиться. На отце, которого я уговорил жениться на своей сестре. Это мой отец должен был носить корону, Рейнар. Мой дед. Мой прадед. Это наш род стоял у истоков империи, пока твой прадед не устроил пир и не подлил им того же яда, что я подливал тебе. Какая ирония. Двести лет. Двести лет моя семья ждала отомщения. И я ждал. С колыбели, Рейнар.

Он рассмеялся. Сухо, неприятно. Безумно.

— Я вошёл во дворец, когда твоему отцу было восемнадцать. Я играл мудрого юношу из хорошего рода. Я стал ему другом. Я познакомил его со своей сестрой. Моя сестра была хороша собой, а у меня был план. Моя сестра родила тебя. Твоя мать, Рейнар, моя сестра. Я твой дядя. Настоящий. Кровный. Потом твоя мать умерла в родах, и я её не жалел, потому что её главная задача уже была исполнена. Она смешала нашу кровь. Когда ты женился на Валенсии, — продолжал дядя Гастон, — я понял, что могу умереть, так и не отомстив. Эта девочка, — он мотнул головой в мою сторону, не глядя, — была слишком здорова. Слишком крепка. Слишком красива. Вы были слишком влюблены. Если бы вы двое родили троих-четверых детей, мои планы рухнули бы. Наследник у вас уже был, от случайной девки. И я его оставил, потому что он мне был нужен. А от тебя, Валенсия, не должно было родиться ни одного.

Он посмотрел на меня впервые за весь разговор. Он улыбался так безумно, что мне стало страшно.

— Поэтому я двадцать лет поил тебя отваром, который ты считала моим подарком. Мятный сбор для успокоения, помнишь? Ты пила его каждое утро, Валечка. Двадцать лет. В нём было тридцать трав. И одна из них, незаметная, но очень действенная. Корень бесплодника из северного болота. Медленный. Мягкий. Не отравляет, не ломает здоровья. Просто не даёт приживаться жизни.

Мне показалось, что пол ушёл из-под ног. Я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать.

— Но ты, Валенсия, оказалась упрямой, — продолжал дядя Гастон, покачав головой. — Один раз ты всё-таки понесла. Помнишь? Вы скрывала ото всех беременность, я узнал только на пятом месяце. Ребёнок был крепкий. Слишком крепкий. И тогда я, милая, сварил тебе другой чай. Ромашка и малина. Я сам принёс его к тебе в постель, когда тебя тошнило. Я сам сидел у твоей кровати той ночью.

Я помнила. Я закрыла глаза. Я помнила, как я проснулась ночью от того, что ребёнок перестал шевелиться. И рядом со мной, на кресле у моей кровати, спал дядя Гастон с книгой на коленях. Я разбудила его, сказав, что не чувствую дитя. Он обнял меня, и кричал на слуг, чтобы те немедленно бежали за лекарем.

— Это был ты, — выговорила я. — Это ты. Мой мальчик.

— Я, Валенсия. Я! — ответил с гордостью. — Разве я мог допустить рождения этого ребёнка?

Арлен за его спиной издал низкий, горловой звук, от которого у меня задрожали кости. Северин у стены коротко бросил:

— Принц. Не сейчас. Пусть договорит.

Рейнар сидел в кресле как каменный. Только у губ его залегли две новые, глубокие складки.

— И истинная, — произнёс он ровно, не повышая голоса. — Истинная, Гастон. Рассказывай.

— Истинной не было, — тот рассмеялся. — Никакой. Эта девочка, эта Светлана, обычная девочка из другого мира. Ни капли драконьей крови, ни капли магической совместимости с тобой. Обычный человеческий ребёнок, которого мы выдернули из её мира.

— А метка?

— Нарисованная. Краска из панциря морского слизня. Держится на коже год, потом смывается. Она сама не знала, что у неё на коже метка, нарисованная нами.

— А я? — хрипло произнёс Рейнар. — Я видел метку. Я узнавал запах. Я физически не мог на неё не смотреть. Это не подделаешь.

— Подделаешь, милый мой племянник. Ещё как подделаешь.

Дядя Гастон улыбнулся. Так улыбаются учителя, когда объясняют что-то глупому ученику.

— Приворот на крови. Самой простой, самой старой рецептуры. Я брал у девочки кровь по капле и добавлял в твой чай. Каждое утро последнюю неделю до её появления. Ты пил и не замечал. Когда ты её увидел впервые, в тебе уже было столько её крови, что твой дракон посчитал её своей истинной. Дракона проще обмануть, чем ты думаешь. А простая травка способна отбить его способность чувствовать истинную. Запах медуницы с перцем. Я сушил её в своих покоях, потом окуривал спальни императора и императрицы по ночам, пока вы спали. Эта травка подавляет связь. Ту самую, которую вы, драконы, зовёте истинностью. Если она есть, её не видно. Она спит. Я глушил её у вас всех с рождения. Твои родители, Арлен, почти наверняка истинные друг другу. Если бы их связь проснулась, мой яд не взял бы Рейнара.

— Мы истинные? — шёпотом произнесла я.

— Почти наверняка. То, как ты всегда чувствовала, когда он ранен. Помнишь, ты всегда знала раньше, чем приносили весть?

— Дальше, — глухо сказал Рейнар. — Всё, что ты сделал. Всё. До конца.

И Гастон сыпал.

Он сыпал, и каждое его слово било меня молотом.

Северный набег в году, когда Арлену было двенадцать, который едва не стоил Рейнару жизни, оказался подстроенным. Гастон сам послал гонца к кочевникам.

Старший повар дворца, умерший два года назад из-за остановки сердца, был отравлен Гастоном, потому что начал замечать, что в чашку императора добавляется не та специя.

Моя любимая лошадь, которую я получила от свёкра в подарок и которая упала на охоте, сломав мне ключицу и чуть не убив, была отравлена Гастоном перед охотой.

Два выкидыша, которые я пережила после первого, потерянного, были его работой. Я даже не знала, что это были беременности. Они прерывались в первые недели, я считала их сбоями.

Аскольд, верховный пророк, был его человеком с юности.

Он продолжал и продолжал. Он говорил ровным, размеренным голосом, будто читал книгу. Зелье правды развязало ему язык, и теперь он не мог остановиться. Ему самому, я это видела, было уже сладко говорить.

Наконец он замолчал.

В кабинете стояла тишина, от которой звенело в голове.

Рейнар положил ладонь на стол. Пальцы у него дрожали.

— Уведите, — произнёс он тихо.

Северин шагнул ближе.

— Куда, Ваше Величество?

— В нижнюю темницу. Он будет жить там столько, сколько боги дадут ему жизни. Без света. Без звука. Один. Питание и питье раз в сутки.

— Рейнар, — подал голос дядя Гастон, и в первый раз я услышала в нём что-то похожее на страх. — Рейнар, убей меня. Не делай этого. Убей.

Северин кивнул стражникам. Те вошли, подняли Гастона за локти. Он упирался. Первый раз за всю эту ночь он упирался. Он шипел, и плевался, и выкрикивал последние проклятия.

— Аргендалы! Гнилой род! Вы все сгниёте! Твой мальчишка, Валенсия, от случайной бабы, я его терпел только потому, что он мне был нужен! Ваши дети, если боги вам их дадут, будут проклятыми!

Его голос затих в коридоре.

Хлопнула дверь.

В кабинете снова повисла тишина. Ещё более тяжёлая и удручающая. На душе было тяжело. Теперь нужно было учиться жить с этой правдой.