Глава 36 · Метки

Рейнар смотрел на Северина, и в его серых глазах не осталось ничего человеческого. Только дракон. Только бешеная, голодная ревность мужчины, который едва не потерял своё сокровище.

— Я убью тебя, если ещё раз увижу — произнёс он низким, вибрирующим голосом, от которого задрожали стёкла оранжереи.

Северин медленно поднялся с мраморного пола. Он не отряхнулся, не поправил одежду. Посмотрел на Рейнара долго, прямо, без страха. Мужчина выдержал этот тяжёлый взгляд и слегка склонил голову.

— Рад, что Вы встали на ноги.

Северин перевёл взгляд на меня. В его синих глазах мелькнула тень горькой, усталой улыбки. Без обиды. Без сожаления. Северин отвернулся и широким шагом вышел из зимнего сада, не оглядываясь.

Я осталась сидеть на скамье, прижав пальцы к губам. Сердце колотилось где-то в горле. Я не успела ни крикнуть, ни остановить, ни объяснить. Я медленно перевела взгляд на мужа.

У меня отнялась речь, я забыла все слова. Рейнар стоил в пяти шагах от меня. Он пришёл сюда без кресла. Впервые с момента отравления он ходил без опоры. Сам.

Я видела, как дрожат у него колени, как он едва держится на ногах. Но не падает, потому что внутри него проснулся зверь, который дал ему силы.

Я поднялась. Хотела шагнуть к нему, чтобы он не рухнул прямо здесь, среди камелий. Но Рейнар двинулся на меня первым.

Мужчина пересёк сад в три широких шага, которые дались ему с видимой болью. Подошёл ко мне вплотную. Я задрала голову, чтобы смотреть ему в лицо, и у меня перехватило дыхание. Он дышал тяжело. Серые глаза всё ещё были драконьими, с вертикальными зрачками.

Ревность плескалась в его глазах. Такая обжигающая, что у меня подогнулись ноги.

— Рей, — выдохнула я, подняв руки, чтобы удержать его за плечи. — Тебе нельзя…

Он не дал договорить. Наклонился, подхватил меня на руки. Одним движением, как делал сотни раз за двадцать лет. Я ахнула, вцепилась пальцами в его плечо.

— Рейнар, опусти меня. Ты упадёшь. Ты же…

— Молчи, Вали. Молчи, пока я способен держать себя в руках!

Его голос был хриплым и низким. Он произнёс слова сквозь зубы, уже шагая к выходу из сада. Я видела, как у него на виске бьётся жилка. Видела серебристую чешую, которая появлялась и исчезала. Он упрямо нёс меня к замку.

— Рейнар, ты себе навредишь, — я положила ладонь ему на щёку, пытаясь заглянуть в любимые глаза. — Рей, поставь меня на ноги, я пойду сама.

— Нет.

Одно слово. Короткое, резкое. И я замолчала. Потому что поняла, что спорить сейчас с ним бесполезно. Проснувшийся дракон не отпустит меня до тех пор, пока не почувствует, что я в безопасности и рядом. Что я полностью принадлежу ему. Каждой клеткой тела.

Он донёс меня до императорских покоев.

Стражники у двери вытянулись, увидев меня на руках у императора, и быстро отвели глаза. Рейнар толкнул дверь плечом. Прошёл к кровати, опустил меня на шёлковое покрывало. И только тогда, после того, как моя спина коснулась мягкой ткани, он позволил себе опереться рукой о столбик балдахина.

Его грудь тяжело поднималась и опадала. Ноги заметно дрожали. По вискам скатывались капли пота.

— Рей, — я попыталась подняться, чтобы усадить его на кровать. — Тебе нужно сесть. Ты перенапрягся.

— Нет, Вали.

Он перехватил мою руку и снова мягко, но непреклонно опустил меня обратно на подушки. А потом сам, цепляясь рукой за столбик, сел рядом. Близко. Так близко, что его бедро прижалось к моему. Он поднял обе ладони и обхватил ими моё лицо.

— Посмотри на меня, персик.

Это давнее, домашнее, забытое обращение ударило мне в грудь так, что я задохнулась. Я посмотрела на него. И увидела, как зрачки у него медленно, неохотно возвращаются к человеческой форме.

— Я едва не убил его, — прошептал он. — Я так приревновал тебя, моя девочка.

— Рей…

— Когда я увидела, как он тянется к твоим губам… Ты позволила ему тебя поцеловать!

Он замолчал. Закрыл глаза. Я видела, как у него дёрнулась жилка на виске.

— Я бы убил его, Валенсия. Я бы сжёг его прямо там, среди камелий.

— Он и не собирался меня целовать в губы, — тихо сказала я. — Он просто прощался. Он уезжает, Рей.

— Только поэтому он ещё жив.

Он открыл глаза. Посмотрел в моё лицо долго, жадно, впитывая каждую черту.

— Вали. Я должен сказать тебе всё. Сейчас. Потому что я больше не могу молчать. Ты мне запрещала, и я молчал, потому что ты просила. Но теперь я прошу тебя. Дай мне говорить. Не перебивай.

Я хотела отвернуться. Хотела встать и уйти, как уходила эти две недели. Потому что слушать его было слишком больно. Но его ладони лежали на моих щеках, и его большие пальцы гладили мою кожу с такой осторожной нежностью, будто он боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе. Я кивнула. У меня просто не осталось сил, чтобы возразить. Я устала бороться с собой. И со своими чувствами.

— Прости меня, Вали. Прости меня, мой персик.

Его голос дрогнул. У этого железного дракона, у этого императора, который ни перед кем не склонял головы, голос дрогнул, как у мальчишки.

— Прости меня за каждое слово, которое я сказал тебе за тем завтраком. Прости за руку, за синяки на твоих запястьях. За то, что я сказал про нашего сына, о котором не смел говорить вслух. За то, что посмел смотреть на другую женщину в твоём присутствии. За то, что ты плакала в этом замке одна, пока я был рядом и не мог тебя успокоить. И защитить. Я не прошу простить всё сразу, душа моя. Я прошу об одном. Позволь мне провести остаток жизни, доказывая, что я достоин тебя. Что я люблю тебя.

Я моргнула. По щекам покатились слёзы, и его большие пальцы тут же смахнули их.

— Я был не в своём уме, Вали. Это не оправдание. Я знаю. Но я должен сказать, чтобы ты услышала. Я не узнавал себя. Я раздражался на тебя без причины. Я избегал твоих прикосновений, потому что от них мне становилось физически плохо. Я не понимал, что со мной, и винил в этом тебя. Я уходил ночевать в свои покои, потому что в твоей постели я чувствовал, как что-то внутри меня ломается. Я боялся, что причиню тебе боль во сне. Я думал, что перестаю тебя любить. Я ненавидел себя за это. А он подливал мне эту дрянь в чай. И шептал на ухо, что империи нужна истинная.

Он прижался лбом к моему лбу. Глядел серыми глазами в душу, заставляя дрожать от любви, безграничной любви к нему.

— Ты была моей истинной, Вали. Я чувствовал это с первого дня, как увидел тебя. Ещё до свадьбы.

— Рей, — выдохнула я.

— Позволь, Вали. Позволь только сегодня. Я не прошу тебя простить сразу. Я прошу только одного, родная, — провёл кончиками пальцев по щеке, по которой никак не переставали катиться слёзы.

— Что? — шепнула.

— Позволь любить тебя. Позволь целовать тебя.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как последняя стена внутри меня, та самая, за которой я прятала эти две недели всю свою боль, всю свою обиду, всю свою гордость, начинает крошиться.

Потому что он был моим. Был с первого дня, как я впервые увидела его на том балу. И останется моим до последнего вдоха.

Я могла злиться на него. Могла обижаться. Могла не разговаривать с ним и отводить глаза, когда он шептал моё имя. Но не любить его я не могла. Никогда не умела.

Я подняла руки и положила ладони на его щёки, так же, как он держал в своих моё лицо.

— Целуй, — прошептала я. — Целуй, как в первый раз.

И он поцеловал.

Сначала осторожно, будто проверял, не отстранюсь ли я. Его губы коснулись моих губ мягко, едва-едва. Потом настойчивее. И я почувствовала, как внутри у него рушится вся та выдержка, на которой он держался две недели. Вся ревность, весь страх, вся любовь, которую он не смел больше сдерживать.

Он целовал меня жадно. Властно. Так, как целуют женщину, которую едва не потеряли навсегда. Его язык прошёлся по моей нижней губе. Я почувствовала знакомый, родной вкус.

Я тихо застонала ему в губы.

Как я скучала. По нему. По его вкусу. По его телу на моём.

Он вздрогнул. Обхватил рукой мой затылок, зарылся пальцами в волосы, второй рукой обнял за талию и прижал к себе.

— Вали, — хрипло шептал он между поцелуями. — Моя Вали. Моя маленькая. Моя единственная. Никому не отдам, слышишь?

Он целовал мой подбородок. Мою шею. Родинку у ключицы, которую знал наизусть. Я задрожала всем телом, когда его губы коснулись этой точки.

— Рей, — я обхватила его плечи, цепляясь за рубашку. — Рей, ты слаб. Тебе нельзя напрягаться. Ты не должен…

— Я должен.

Он отстранился на мгновение, и я увидела в его глазах такой огонь, что забыла, как дышать.

— Я столько ночей думал, что умру, так и не коснувшись тебя снова, Вали. Не запрещай. Не сейчас.

Я закусила губу и покачала головой. Не запрещать. Я и не хотела запрещать.

Его пальцы нашли шнуровку на моём платье. Он развязывал её медленно. Очень медленно. Так, будто не столько раздевал меня, сколько разворачивал драгоценный подарок, который боялся повредить.

Поцелуй в ключицу.

Поцелуй в ямочку между ключицами.

Поцелуй туда, где медленно билось моё сердце.

Поцелуй в плечо, когда ткань соскользнула вниз.

Я дрожала. Я двадцать лет знала его руки, его губы, его дыхание, но сейчас всё было иначе. Сейчас всё было как в первый раз. Как тогда, восемнадцатилетней девочкой, я лежала на огромной императорской кровати в нашу брачную ночь, а он склонялся надо мной и шептал, что будет самым нежным на свете.

Платье соскользнуло до пояса. Он смотрел на меня так, будто не видел годами. Хотя видел каждое утро, каждую ночь, сотни, тысячи раз.

— Моя, — шептал он, касаясь губами кожи между грудями. — Моя, Вали. Прости меня. Прости меня, душа моя.

— Молчи, — я обхватила ладонями его лицо и приподняла, заставляя посмотреть в глаза. — Молчи, Рей. Теперь я говорю. Я люблю тебя. Я любила тебя все эти недели, даже когда проклинала. Я любила тебя, когда уезжала. Я любила тебя, когда кормила с ложечки и не смотрела в глаза. Я не умею тебя не любить, глупый мой.

Он зажмурился. Я увидела, как у него по щеке скатилась одинокая слеза, и тут же прижалась к ней губами, слизывая.

— Вали… Моя хрупкая, любимая Вали.

— Тише. Тише, родной.

Я сама потянула его рубашку через голову. Осторожно, боясь потревожить заживающую рану на груди. Провела пальцами по розовому рубцу, который остался от клинка. Наклонилась и прижалась к этому рубцу губами. Он вздрогнул всем телом.

— Я так боялась тебя потерять, Рей, — шептала я в его кожу. — Так боялась. Когда ты перестал дышать в ту ночь, я чуть не умерла вместе с тобой.

Он запрокинул голову, зажмурился, и его пальцы сжались на моих плечах.

Платье скользнуло на пол шёлковой лужицей. Он уложил меня на подушки, лёг рядом, навис надо мной, опершись на локоть. Его вторая рука скользила по моему телу так, будто заново хотела узнать наизусть каждый изгиб. От виска к щеке, от щеки к шее, от шеи к плечу, от плеча к груди, от груди к талии, от талии к бедру.

Он прикасался крайне осторожно, бережно и без спешки. Как будто у нас была целая вечность впереди. А, может быть, так и было. И только от нас зависело, сможем ли мы сохранить эти чувства.

— Вали, — шептал он, уткнувшись носом в мою шею, туда, где сходились ключицы.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В серых глазах плескалось столько любви, что у меня сжалось всё внутри.

— Моя жена, — прошептал он.

— Твоя, — ответила я.

Он целовал меня бесконечно. Каждую родинку, которую помнил. И находил новые, которые тоже целовал, будто знакомясь с ними впервые. Губы у него были тёплые, чуть дрожащие от сдерживаемой страсти.

А я плавилась. Я таяла под его руками, под его губами, от его шёпота. Двадцать лет страсти, горечи этих недель, слёз, потерь и ожидания сплелись во что-то такое острое, такое нежное, что я не находила этому названия.

Он двинулся медленно. Осторожно. Так, будто боялся причинить боль. И замер, прижавшись лбом к моему лбу, задыхаясь.

— Вали, — шептал он. — Вали, Вали, Вали…

Будто молитву читал. Я обхватила его лицо ладонями.

— Я здесь. Я с тобой. Я твоя. Не отпускай больше меня. Никогда.

Мы двигались медленно. Почти не отрываясь друг от друга. Его дыхание смешивалось с моим. Его рука держала мою. Пальцы были переплетены на подушке над моей головой. Он смотрел мне в глаза не отрываясь, и я смотрела в ответ. Я растворялась в нём. В его взгляде. Я купалась в его любви. В любви, которая не знала границ.

Это было как прощение, которое говорили не словами, а каждым вдохом и движением тел. Это было как возвращение домой после долгой зимы. Тоска. Любовь. Страсть. Боль. Все эти чувства были в каждом прикосновении.

Когда волна накрыла меня, я тихо вскрикнула в его плечо. Я прикусила его кожу. Он опустился рядом, тяжело дыша.

Потом мы долго лежали, не двигаясь.

Его голова была у меня на груди. Я гладила его по волосам, по затылку, по шее. Он дышал ровно, глубоко, всё ещё чуть запыхавшись.

— Вали, — прошептал он через какое-то время, не поднимая головы.

— Что, родной? — мой голос был сорван от стонов.

— Спасибо.

Я улыбнулась и лениво провела пальцами по его затылку.

— За что, глупый?

— За то, что ты вернулась. За то, что ты не дала мне умереть, даже когда у тебя было основание позволить мне уйти к богам.

Я засмеялась тихо, сквозь слёзы, которые снова полились по вискам. Как же сильно я его любила.

— Глупый, — вновь повторила я. — Я же тебе сказала, родной. Я просто не умею не любить тебя.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах была такая счастливая, такая безграничная нежность, что у меня снова всё сжалось в груди.

И в этот момент моё правое запястье запылало. Я ахнула, приподнялась на локте. Рейнар вскинулся, мгновенно напрягшись.

— Что? Тебе больно? Я был неосторожен?

Я смотрела на своё запястье.

На белой коже, там, где ещё месяц назад темнели следы от его пальцев, медленно проступал рисунок. Тонкий, серебристый, мерцающий, как чешуя дракона в полуденном свете. Рисунок был живой. Он мерцал в такт ударам моего сердца.

Рейнар замер.

Потом медленно, очень медленно поднял свою правую руку.

На его запястье проступал тот же рисунок. Зеркальный. Серебристо-чёрный, чуть крупнее, с теми же двумя крыльями вокруг того же пламени.

Мы смотрели на наши запястья. На проступающие метки, которых не было двадцать лет. Которые двадцать лет спали, пока зверь внутри моего мужа боролся с ядом, а моя любовь была единственным, что держало его в этом мире.

— Вали, — выдохнул Рейнар.

— Я вижу, — прошептала я счастливо, сорвавшимся голосом.

Он поднёс моё запястье к губам. Прижался к метке. Я видела, как у него дрожат плечи. Его трясло от счастья. Он вновь и вновь целовал метку. Тёрся о неё щекой и носом. Жмурил глаза.

Я приподнялась, обхватила его лицо ладонями, притянула к себе. Начала покрывать поцелуями щёки, скулы, нос, брови и глаза.

— Истинные, — прошептала я ему в губы.

— Истинные, — повторил он. — Всегда были, Вали. Я знал. Я чувствовал.

Я опустила голову ему на плечо. Он обнял меня обеими руками, прижал так крепко, что я услышала, как у него часто и рвано бьётся сердце. Сердце, которое было моим. Которое билось лишь для меня.

А мы лежали под тяжёлым одеялом в покоях императора, сплетя пальцы, и на наших запястьях мерцали серебряные метки, которые опоздали на двадцать лет, но всё же пришли.

— Вали, — тихо позвал он.

— М?

— Теперь я тебя никуда не отпущу. Никогда. Никуда.

Я улыбнулась ему в плечо.

— А я никуда и не собираюсь, глупый.

Он поцеловал меня в макушку и зарылся носом в мои волосы.

И мы уснули. Впервые за очень долгое время, заснули вдвоём.