Глава 14

Тимофей

Мир становится серым. Превращается в смазанное пятно, где мало что остаётся значимым. Все мои мысли с Полиной. Медики забирают мою жену, едва я привожу её в клинику, и не пускают меня к ней. Я подпираю спиной стену больничного коридора около часа и постепенно схожу с ума. От беспокойства за неё. От воспоминаний о том, о чём мы разговаривали, прежде чем ей становится плохо. Она настолько бледная, слабая и вялая, когда я в последний раз вижу её, что и самому становится дурно.

Это всё из-за того, что я ей сказал?

Не стоило говорить о разводе. Я ведь и сам разводиться не хочу. Тут моё мнение не меняется. Не хочу её терять. Да, мы ссоримся. Да, у нас проблемы. Но разве это повод разводиться? У кого бывает всегда идеально? Ни у кого. У всех пар бывают сложные периоды. Главное, не сдаваться. Вот только, судя по тому, на чём зацикливается сама Полина, она как раз уже сдалась. Иначе бы не несла всю ту чушь о готовке, стирке и прочей хрени, которую она если реально и выполняет по дому, то исключительно по собственному желанию, уж точно не потому, что я якобы вменяю ей это в обязанность, пока сам гуляю, где хочу. И уж точно не стала бы меня посылать к другой женщине в качестве защиты за собственные деяния. Но послала. А я слишком разозлился, чтобы проявить очередное терпение и понимание на сей счёт.

Да и как тут не злиться?

Она же опять… Опять! Это сделала. Мне назло!

И если в случае с испанцем я вынужденно проглотил, позволив ей выместить свои эмоции за мой проступок, то теперь…

А что теперь?

Она постоянно так делать будет?

Сворачивать мне кровь. Намеренно. Уходить каждый раз, стоит мне отвернуться. Находить себе какого-нибудь типа, пока я не вижу. А потом делать вид, что нет в этом ничего такого, во всём я сам виноват.

Такая теперь у нас будет совместная жизнь?

С регулярными обвинениями, кто больше всех накосячил…

Потому и сказал, что сказал.

Пусть и жалею об этом больше жизни…

Особенно, учитывая то, к чему это привело.

Зря её послушал и не показал её врачу, ещё пока были в Испании.

А если она сейчас… если что-то случится? И всё из-за какой-то дурацкой ссоры? Из-за того, что не смог сдержать язык за зубами. Из-за того, что не смог просто обнять её и сказать, что люблю.

Я не могу потерять её. Не могу остаться один. Не смогу посмотреть в глаза нашей дочери и сказать, что её маме плохо из-за какой-то глупости. Из-за того, что я не смог быть достаточно сильным, чтобы её уберечь. Как и о том, что всё может рухнуть из-за одного разговора. Из-за моей чёртовой гордости и несдержанности характера.

— Господин Шахов? — голос лечащего врача моей жены вырывает меня из пучины мыслей, и я оборачиваюсь на его голос. — Пройдите со мной, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Арсений Мягков — талантливый врач, и я во многом благодарен ему за помощь с появлением на свет нашей Русланы. Он буквально с того света вытащил мою жену в своё время. Тем больше опасений вызывает его хмурый вид, пока мы идём по коридорам к его кабинету.

Мы заходим в кабинет, и Мягков жестом предлагает мне сесть. Его лицо по-прежнему непроницаемо, но гнетущее ощущение чего-то нехорошего уже укрепляется во мне, чтобы я мог надеяться на обратное.

— Как она? — вырывается из меня сиплое.

Я очень жду и одновременно с тем опасаюсь того, что услышу. К тому же, обладатель белого халата и тогда не спешит что-либо говорить.

— Тимофей Михайлович, — начинает он лишь после того, как садится за стол и явно с особой тщательностью подбирает слова, — я не буду врать, всё не плохо, но и не сказать, что хорошо.

— Что это значит? — хмурюсь.

— Когда я в прошлый раз отпускал Полину Леонидовну домой, мы договорились, что она будет беречь себя, а вы — контролировать этот процесс. Не знаю, что у вас произошло, но, если так продолжится, то в следующий раз вы можете просто не успеть, а я, вполне возможно, что не смогу ей помочь же ничем. Соответственно, если вы хотите, чтобы ваш ребёнок родился здоровым и в положенный срок, чтобы он  вообще  родился, я настоятельно рекомендую исключить  любые  переживания. Даже самые малейшие. В свете того, что у вашей жены слабое сердце, вторая беременность может протекать ещё более проблемно, чем первая. Сейчас сердечный ритм вернулся в норму, ещё сохраняется тонус матки, он и будет сохраняться ближайшие дни, но это тоже нормализуется, если она больше не будет нервничать и перенапрягаться…

Он говорит что-то ещё. Много чего, на самом деле. Но я больше не слышу. В ушах долбит свинцовым набатом лишь одно:  “если вы хотите, чтобы ваш ребёнок родился здоровым и в положенный срок, чтобы он вообще родился”.  А мне требуется несколько секунд на всю полноту этого осознания.

Моя жена беременна?..

Осознание обрушивается ледяной волной. В голове начинает крутиться калейдоскоп событий последних двух недель. Вместе с пониманием того, какой же я идиот. Многие признаки были налицо, например та же сонливость и обмороки. Они сопровождали мою жену и в прошлую её беременность. Но хуже всего то, что, если верить словам того же сидящего передо мной, то выходит, самой Полине известно об этом не первый день. Как минимум с момента её прошлого нахождения здесь. Она скрыла это от меня. И если всё то время, пока мы пребывали в ссоре из-за ситуации в отеле, можно списать на её обоснованную злость на меня, то потом… Даже после того, как мы помирились, Полина тоже предпочла молчать. Почему? Ждала подходящего момента, чтобы сообщить? Да их полно было, подобных моментов. Хотела бы, сказала. А может, она и не собиралась мне об этом рассказывать вовсе?

— Тимофей Михайлович, вы меня слушаете? — возвращает меня в реальность голос Мягкова.

Я машинально киваю, хотя не помню ни слова из того, что он говорил последние несколько минут.

— Вам нужно быть предельно осторожными. Беременность будет протекать сложно, особенно учитывая состояние сердца Полины Леонидовны и её анамнеза, — продолжает он явно в повторе. — Любое нервное напряжение может быть опасно.

Нервное напряжение? Да я сам готов прямо сейчас взорваться от всего того, что бушует внутри. Как мы дошли до этого? Как позволили нашим отношениям стать настолько зыбкими, что она не могла просто прийти и сказать: “Тимофей, я беременна”?

— Я вас услышал. Понял. Можно к ней? — произношу итогом нашего разговора.

Врач, после секундного раздумья, кивает, а вскоре я вновь оказываюсь в той самой палате, что знакома и мне, и моей жене. Полина спит и некоторое время я трачу на то, что просто стою и смотрю на неё. Сейчас её дыхание спокойное и ровное, а на лице безмятежность. В тишине комнаты кажется, что не существовало никогда последних часов, принёсших столько переживаний и боли. Я и сам стараюсь не помнить о них, расположившись на диванчике у окна в ожидании, когда она проснётся. Знаю, что не скоро. Но и, если на что я и могу потратить это время, так только на то, чтобы просто быть где-то рядом, пока жду.

Ждать приходится и правда немало.

Но и мысли в моей голове, которые я постоянно гоняю туда-сюда, из одной крайности в другую крайность, пока смотрю на спящую жену, размышляя о том, как теперь у нас с ней всё будет, особенно после того, что я ей сказал про развод — эти мысли тоже никак не заканчиваются.

Как итог, когда Полина наконец открывает глаза, я вообще ничего не говорю ей об этом. Точно так же, как когда-то, сидя ровно на том же самом месте, не смог объясниться из-за ситуации с Региной Дубровской. Язык банально к нёбу прилипает, ведь что бы я ни сказал, с какой стороны ни зашёл бы, разговор в любом случае не может быть лёгким, а ей нельзя нервничать, врач напомнил мне об этом не раз и не пять.

Чёрт, у нас будет ещё один ребёнок!

Не верится…

— Как ты себя чувствуешь? — ограничиваюсь одним вопросом.

Моя жена несколько раз взмахивает ресницами, после чего заметно хмурится, явно припомнив причину нашего очередного нахождения в больнице.

— Нормально. Вроде, — отвечает хриплым со сна голосом.

За то время, что она спала, её капельница заканчивается, и теперь вместо иглы налеплен пластырь. На нём она и сосредотачивается. Подозреваю, делает это, просто чтобы не встречаться со мной глазами.

— Ты уже знаешь, да? — интересуется негромко.

И так много кроется за этим простым с виду вопросом.

Например…

Знаю ли я, что она беременна? Знаю ли, что ей тоже об этом известно? И известно, в отличие от меня, давно. Знаю ли, что она намеренно скрыла от меня это?

Мне стоит больших усилий сдержаться, чтобы не прорвало плотину, за которой кроется минимум ещё сотня встречных вопросов. Вновь ограничиваю себя таким же простым:

— Да.

Полина кивает и не спешит продолжать. Сперва приподнимается, поправляя подушку, чтобы принять полусидячее положение.

— Я бы рассказала. Просто хотела сперва разобраться с работой, — вздыхает виновато.

Верю ли я ей?

Наверное, хочу верить.

Но если и нет, какая разница?

Сейчас важно не это.

— Тебе нельзя работать. Не в твоём положении. И об этом знаю не только я. Ты и сама должна это прекрасно понимать, — отзываюсь, поднимаясь на ноги, чтобы помочь ей с подушкой.

Полина поджимает губы, несогласная со мной, но не спорит. Устроившись удобнее, интересуется иным.

— И что теперь?

О, тут у меня тоже не меньше сотни теорий!

Самая заманчивая из них — забрать её отсюда вместе с этой кроватью и бригадой врачей, а затем запереть дома, чтоб уж точно никаких больше левых мужиков, побегов, новых скандалов, обвинений и нервных срывов. На охрану тоже не поскуплюсь, чтоб уж наверняка.

Жаль, учитывать во всём этом я должен и обязан не только свои желания или возможности. В первую очередь то, что будет полезнее для самой Полины и нашего второго малыша, пусть у меня в голове до сих пор не укладывается, что скоро я буду уже дважды отцом. Собственно, именно потому я, удостоверившись, что ей удобно в том положении, в котором уложена подушка за её спиной, вынужденно признаю:

— Будет, как ты захочешь.

Полина

Будет, как ты захочешь, говорит он…

А я уже и сама не знаю, как я хочу. Сижу, смотрю на него и не знаю, что сказать. Не знаю, как теперь быть. Особенно, в свете того, что Тим по виду не особо-то и рад моему положению, хотя ещё недавно сам на это намекал. И от этого мне становится только горше. Мы с Тимом и впрямь будто местами меняемся. Теперь я не могу подобрать слов, чтобы нормально объясниться с ним. В итоге так и молчу, по этому поводу, вспоминаю об ином.

— Руслана возвращается к семи часам. Мама обещала привезти её сразу к нам. А в шесть часов должна приехать девушка с обещанным сюрпризом для неё. Встретишь её за меня, пожалуйста? Ещё я заказала шарики для неё, их тоже обещали подвезти к этому времени. Пирожки правда не смогу теперь приготовить, но, думаю, она о них вряд ли вспомнит на радостях. Ещё Римма должна будет прийти.

Замолкаю, размышляя, не забыла ли я ещё что-то. Но вроде на этом всё. Жаль, конечно, что всё получается вот так, и я не смогу присутствовать, не увижу, как загораются её глазки при виде сюрприза, но что уж теперь. Я и так знаю, что ей понравится. Она давно выпрашивала себе щенка французского бульдога, а мы с Тимофеем всё как-то откладывали такую дорогостоящую покупку, но недавно, в одной известной соцсети, мне попался пост с тем, что в наш собачий приют попал такой щенок, и я написала им. Сперва пришлось ждать, когда он пройдёт ветеринарную проверку, потом я уезжала, а перед вылетом договорилась, наконец, на встречу. Работница приюта должна привезти малыша, заодно убедиться, что у нас нормальные условия для его существования и объяснить дочке, как надо правильно за ним ухаживать и дать список всего необходимого. Я ничего для него не заказывала, хотела, чтобы Рыська сама всё выбрала для своего нового друга. Чтобы мы всей семьёй пошли за покупками. Но что уж теперь.

— Хорошо. Всё сделаю, — соглашается между тем со мной Тимофей. — Сегодня, наверное, её к тебе уже не смогу привести. Может быть, завтра.

Киваю. И снова начинаю мучиться тем, что сказать ему. В палате вновь повисает гнетущее молчание. Тягучее, плотное, неприятное. Холодом проходится по моим плечам, я ёжусь и подтягиваю одеяло к себе ближе. На Тима так и не смотрю. Закусив губу, стараюсь просто не расплакаться на его глазах. Всё больше кажется, что на этот раз это действительно конец наших отношений. В прошлый муж активно сопротивлялся и заставлял бороться меня саму, а сейчас между нами будто что-то сломалось. Он хоть и сидит рядом, не уходит, но кажется таким далёким. А мне кричать хочется. И я кричу. Но про себя. Внешне ни одной лишней эмоции не позволяю пробиться. И только когда Тим поднимается на ноги, собираясь уйти, я всё же заставляю выдавить из себя:

— Бумаги на развод сам потом принесёшь или юриста пришлёшь?

Муж будто в невидимую стену врезается, настолько резко останавливается. И далеко не сразу оборачивается ко мне. А когда вновь смотрит мне в лицо, в его глазах по-прежнему лишь беспросветная мрачность.

— Сказал же, будет, как ты хочешь.

Я снова киваю. И молчу. Опять. И взгляд отвожу. Как и не отвечаю ничего по итогу. Потому что я не хочу разводиться. Но он прав, у меня не получается отпустить ситуацию. Не получается расслабиться. Даже теперь, зная правду.

Боже, я такая дура!

— Пришлёшь видео с Русланой? — прошу напоследок.

Хотя и так знаю, что пришлёт, об этом его точно просить не нужно. Просто… Наверное, цепляюсь за ускользающую из рук надежду, что всё ещё можно исправить. Но, видимо, нет. Потому что Тим, согласно кивнув, уходит из палаты. А я всё-таки плачу. Очень стараюсь не впадать в расстройство, но проще сказать, чем сделать. Хочется встать, побежать за ним, заверить, что все мои слова в машине — чушь полнейшая, но я лежу в постели, как прикованная к ней. И плачу.

Смешно, но мне так плохо даже в момент, когда я его в отеле с другой застукала, не было, как сейчас. Меня наизнанку выворачивает от одной только мысли, что нашим отношениям на самом деле пришёл конец. Тим больше не будет бороться за них. Как и я. Всё. Финита ля комедия.

Откинувшись на подушку, прикрыв глаза, я пытаюсь быть сильной и не сдаваться, но правда в том, что я устала бороться. Может Тим в самом деле прав? Если не получается, как прежде, то лучше прекратить всё прямо здесь и сейчас. Зачем так мучить друг друга?

А ведь ещё утром всё так хорошо было…

Да и вообще последнюю неделю, что мы отдыхали в Испании.

Почти как раньше. А в чём-то даже и лучше. Мы были одни, вдали от проблем, расслабленные и счастливые. Как в начале нашей семейной жизни. Тем больнее теперь терять это ощущение.

Надо было остановить его. И про развод заикаться не стоило. И вообще сразу заверить, что он единственный мужчина в моей жизни. Всегда им был. На других и не смотрела никогда.

А если он завтра не придёт? Если реально пришлёт адвоката с бумагами на развод? А я даже с постели встать не могу, врач запретил, прописав полный покой и отсутствие физической активности в ближайшие несколько дней. Разве что до туалета разрешено дойти и обратно. Да что уж там, я позвонить ему не могу! Телефон же у Риммы дома остался, о чём я даже не сразу вспоминаю. Несколько раз порываюсь у медсестры попросить мобильник, но как открываю рот, так и закрываю обратно.

Никогда не думала, что буду так трусить. Но поди ж ты. И ещё больше ощущаю себя идиоткой, вспоминая, как отказывалась выслушивать Тима, а он, если и говорил, то совсем не то, что надо. Теперь я отчётливо понимаю, каково это, будучи в его шкуре. И ведь тоже, сама, собственными руками и словами всё разрушаю.

В итоге я всё-таки ему звоню. Прошу телефон у дежурной медсестры, что приходит поставить мне укол на ночь. Но Тим трубку не берёт. То ли не слышит, то ли просто не желает отвечать на незнакомый номер, то ли спит уже. Скорее всего, последнее. Он рано спать ложится, так как утром вставать на работу, а на часах уже одиннадцатый час.

Ну что ж, сама виновата. Не тянула бы, давно всё решила. Поблагодарив медсестру, возвращаю ей телефон и решаю тоже поспать.

Говорят, утро вечера мудренее, вот и проверим.

Устроившись удобнее на подушке, прикрываю глаза, но тут же открываю, когда дверь в палату распахивается, а на пороге появляется массивная мужская фигура.

В первый момент душу пронзает радостью. Тим вернулся! Пришёл ко мне. Но уже через миг замираю на постели, не дыша, боясь пошевелиться. Потому что это точно не мой муж. Не тот разворот плеч, не та прическа, не та походка. Всё не то. А разодетый в классику мужчина подходит всё ближе. И вот уже в тусклом свете настенного бра видно лицо незваного гостя. Вот только легче совсем не становится. Потому что передо мной никто иной, как Дубровский Олег Евгеньевич. Муж Регины.

— Доброй ночи, Полина, — вежливо здоровается синеглазый брюнет, присаживаясь рядом на взятый из угла стул.

Да с таким видом, будто он здесь не просто гость, а целый хозяин, который навещает нарушительницу порядка. И доброжелательная улыбка нисколько не успокаивает. Наоборот, нервирует всё больше.

Зачем он здесь?

То есть в глубине души я понимаю, зачем, но ведь Тим обещал, что нам больше не придётся иметь дел с этой семьёй. Видимо, что-то пошло не так. Где-то мой муж прокололся. Или это не он? Кто-то другой? Не важно. Важно то, что Олег здесь, а Тима рядом нет, чтоб защитить меня.

— Я приношу свои извинения за столь поздний визит. Но мне очень нужно, чтобы вы помогли мне в одном неотложном деле, — говорит Дубровский, и я нервно сглатываю.

— В каком деле? — уточняю настороженно, аккуратно усаживаясь в кровати, повыше подтянув одеяло на себе.

Пусть и сама догадываюсь, но очень надеюсь, что ошибаюсь.

Увы…

— Я никак не могу найти свою жену. И так уж сложились обстоятельства, что только вы в состоянии мне с этим помочь.

— Чем же? — напрягаюсь больше прежнего.

— Ваш муж знает, где она. А вы можете выяснить то, что знает ваш муж.

Смотрю на него в полном недоумении. А в голове крутится только один вопрос. С чего он вообще решил, что я стану ему с этим помогать?

Я настолько обескуражена его прямолинейностью, что сама не замечаю, как озвучиваю последнюю мысль вслух. Понимаю, когда слышу в ответ:

— С того, что вам точно известно, как это больно, когда тебя предают. Вы должны понимать меня.

Вот теперь я не просто напрягаюсь, а чувствую, как меня начинает топить паникой. Намёк слишком прозрачный, чтобы не понять его. И страшно представить, откуда ему известны такие подробности нашей с Тимом личной жизни. Даже если ему кто-то проболтался о нашей ссоре, никто не знал, что она случилась из-за его жены. Только если он следил за нами далеко не с сегодняшнего дня…

Надо было писать отказную на госпитализацию. Полежать в постели я могла и дома, как и уколы поставить. Не вот какая сложность. Зато не приходилось бы переживать сейчас такой стресс. А он мне, между прочим, противопоказан! Я и так, как могу, стараюсь не поддаваться эмоциям, но с каждым пройденным мгновением становится всё сложнее.

— Даже если и так, вряд ли это даёт мне право вмешиваться в ваши разборки. Это только между вами и вашей женой, — заставляю себя выдавить самый нейтральный из всех возможных ответ.

— Мне не нужна Регина. Её я не трону. Даю слово. Мне нужен только сын. Я имею право на то, чтобы быть в его жизни.

Ага, имеет. Он. А Регина, как мать, видимо не очень, судя по первому предложению. А ещё вспоминается рассказ Тима о нём, что он не гнушается самых разных методов решения своих проблем. Сердце снова принимается заходиться, как не в себя, его начинает едва заметно колоть.

Плохо. Но я стараюсь держаться. Я должна. Ради своих детей. Потом, когда Дубровский уйдёт, ещё раз позвоню Тиму, покричу на него, он приедет, обнимет, поцелует меня, и я сразу успокоюсь. Пока же я замораживаю все эмоции в себе, заставляя себя отвечать спокойно и по-деловому, как если бы общалась с клиентом.

— Вряд ли я имею право судить о чём-то подобном.

Дубровский прищуривается, глядя на меня особенно пристально своими нереально синими глазами. Вообще, если смотреть непредвзято, мужчина вполне хорош собой. По возрасту ровесник моего мужа, может чуть младше. Но взгляд такой, будто он уже всё на свете повидал и знает твои самые потаённые мысли. Жуткое ощущение. Не сталкивайся я с подобным поведением в исполнении Тима, точно бы знатно струхнула. А так оно почти легко воспринимается. Правда, ровно до следующих слов гостя:

— Вы же всё равно разводитесь, — перестаёт он ходить вокруг да около. — Тимофей предал вас. Точно так же, как Регина предала меня. Если поможете мне, то и я в долгу не останусь. Хотите половину всего, что есть у Шахова? Мои адвокаты обеспечат вам это, представляя ваши интересы во время бракоразводного процесса. И с вашей новой проблемной беременностью я тоже могу помочь. Только пожелайте. В Швейцарии превосходные клиники и доктора. Не чета здешним. А может, вы хотите единоличную опеку над детьми? Я вам и с этим помогу.

Вот тут я понимаю, за что его за глаза называют Сатаной. И даже не потому, что он весь такой осведомлённый о нашей с Тимом жизни. Просто… умеет он делать предложения, от которых трудно отказаться. За одним исключением. У меня свой дьявол имеется. Личный. Готовый без всяких условий исполнить любой мой каприз.

— И что, мне просто нужно узнать место, где сейчас находится ваша жена. И… всё? — уточняю недоверчиво.

— Верно.

Выглядит при этом настолько убедительно, что я уверена, реализует всё, что сказал, и в самые кратчайшие сроки. Вот только плата… Может у нас с Тимом и есть проблемы, но даже в тот день, когда я застала его с Региной в отеле, я бы ни за что не согласилась так его подставить. Ни за что. Какой-никакой, но он отец моей дочери, мой выбор в прошлом. И сдать его равно унизить себя. Не про меня.

Конечно, ничего такого я вслух не говорю. Как и отказываться так сразу от полученного предложения не спешу. Но лишь потому, что мне, если честно, страшно отказывать такому человеку. Кто знает, как он поведёт себя в этом случае? Вот и молчу, раздумывая, как бы половчее выкрутиться из ситуации.

— Ну же, Полина, вы ведь умная женщина. Без моей помощи Шахов лишит вас всего, как только вы взбрыкнёте и хоть слово скажете против него в суде. Не мне вам рассказывать, как обычно то бывает, — продолжает давить Дубровский.

Да уж, рассказывать лучше и впрямь не надо…

— Я могу подумать? — перевожу взгляд с его лица на свои ладони.

Но и в таком положении замечаю, как по его губам скользит короткая ухмылка.

— Конечно. У вас пять минут.

Киваю и, завернувшись в одеяло, встаю с кровати. Обуваю тапочки и иду на выход из палаты. Ну а что? У меня пять минут. А мне на ходу думается лучше. Так себе оправдание, но это лучше, чем лежать и ждать, что мужчина будет делать дальше. Так хоть какой-то шанс сбежать остаётся. Вот только, открыв дверь, я практически врезаюсь в ещё одного мужчину. Примерно такие шкафчики обычно сопровождают нас с Рыськой повсюду, так что о том, для чего он здесь, догадаться совсем не сложно. Как и о том, что выполнить чужое желание мне всё равно придётся. Так или иначе.