Глава 15

Тимофей

— Как это ты не знаешь? — с подозрением щурится дочь, глядя на меня, так и не засунув ножку в сапог. — Если вы купили сестрёнку, тогда будет сестрёнка, а если купили братика, тогда братик. Вы же должны знать, за что платите! — возмущается следом.

А я невольно вспоминаю “добрым” словом её деда, который время от времени любит взращивать во внучке основные принципы финансовой грамотности и рыночных отношений капитализма.

Взрастил на мою голову…

— Если честно, за конечный результат того, кто именно у тебя теперь будет, ответственна твоя мама, ей виднее. Я только помог с оплатой. Оформляла заказ на покупку именно она, — улыбаюсь и склоняюсь перед ней ниже, чтобы помочь ей закончить с обувкой, после чего мы, наконец, сможем выйти из дома, чтобы отправиться этим ранним утром к Полине в клинику.

У нас с собой пышный букет цветов и куча шариков, которые то и дело стремятся вверх, а ещё шоколадный торт. И если первое и второе призвано приподнять настроение, то последнее — заслуга исключительно дочери. Именно она настаивает на том, что без шоколадного торта выздороветь просто-напросто невозможно, он настолько вкусный, что, как только наша мамочка его попробует, ей сразу станет лучше. Поспорил бы, но уж лучше взять с собой торт, чем слюнявый комок морщинистой шерсти, который я еле-еле оторвал от Русланы, чтобы начать сборы в больницу. Что она, что щенок при этом смотрели на меня своими бездонными глазёнками, полными обиды, с таким воистину жалостливым видом, что в какой-то момент мне и самому совестно стало, что я отказываюсь брать его с собой.

— Но ты же до этого сказал, что мама тоже пока не знает, кого вы купили, — хмурит бровки Руслана.

Я замираю с её сапогом в руках, пытаясь придумать достойный ответ. Этот маленький финансовый гений уже начинает выстраивать логическую цепочку, соответственно мне стоит быть внимательнее.

— Ну… знаешь, иногда люди заказывают что-то особенное и получают сюрприз, — пытаюсь выкрутиться, затягивая шнурок на сапоге. — Как с новогодними подарками.

— Но ведь подарки вы тоже покупаете сами и всегда знаете, что там, это только я не знаю, пока не разверну! — не унимается дочь, пока я застёгиваю вторую молнию.

— Это… хм… особенный случай, — оправдываюсь, поднимаясь с колен. — Тут я вместе с тобой буду дожидаться, когда наш подарочек будет развёрнут. То есть, когда он родится.

Руслана задумчиво смотрит на меня, поджав губы. Её маленькие кулачки упираются в бока — явный признак того, что она собирается задать ещё один каверзный вопрос. Но на этот раз она ничего не спрашивает, только выносит милостивым вердиктом:

— Ладно. Подождём, когда родится.

Я киваю, помогая выпрямиться и ей. Но рано я расслабляюсь.

— Завтра уже родится? — спрашивает следом Руслана.

— Нет. Завтра ещё рано, — улыбаюсь, качая головой.

— А когда? — не сдаётся дочка.

Хороший, кстати, вопрос!

Ответ на который я и сам не знаю, потому что даже не подумал уточнить эту информацию у врача, когда он огорошил меня этой новостью. В чём вслух, конечно же, не сознаюсь.

— Это тоже в ведении твоей мамы. Но думаю, не раньше, чем через восемь месяцев. Узнаем у неё точнее, когда приедем к ней, хорошо?

— Хорошо, — соглашается малышка.

С учётом, сколько всего у нас с собой взято, приходится хорошенько извернуться, чтобы покинуть жилище и запереть дверь. Внизу нас дожидается охрана и усесться в машину уже проще. Правда, это нисколько не способствует тому, чтобы мы поскорее отъехали.

Мне звонят.

Оказывается, из клиники.

Ответив на вызов, я выслушиваю длинную и не особо внятную череду слов о том, что моей жены в палате нет, и никто не знает, где она. Кто-то решает, что она вообще вернулась домой, не посчитав нужным выписаться или предупредить об этом медицинский персонал.

Какого хрена?!

У меня почти кипит мозг. Особенно в свете того, что чуть позже выясняется — двое из тех, кого оставляли на ночь дежурить около клиники, не реагируют на звонки. И мне стоит больших усилий сохранять спокойствие и хладнокровие хотя бы внешне, чтобы, попрощавшись со звонившей медсестрой, покаяться перед дочерью:

— Малыш, у нас немного меняются планы. Мы увидимся с мамочкой попозже. Побудешь пока с бабушкой и дедушкой ещё немного, лады?

— Не хочу попозже. Хочу сейчас, — вполне ожидаемо капризничает Руслана.

— Мама ещё не проснулась, оказывается, — безбожно вру ребёнку.

Объяснение её, разумеется, не устраивает, но парочка-другая моих новых сочинённых на ходу фраз помогает ей с этим смириться. А объяснения, к слову, требуются не ей одной. И в отличие от дочери, мои родители не настолько наивны. Хотя это не отменяет тот факт, что мне тупо нечего им сказать. Я же и сам не имею ни малейшего понятия. Да и не настроен сейчас ни на какие пустые разговоры. Пока отвожу дочь в дом родителей, попутно отправляю в клинику несколько ребят из охраны, чтобы подробнее разузнать, что к чему. Как выясняется ещё немного позже, оставленные присматривать за Полиной, пребывают в полной отключке, их накормили снотворным.

‍Но настоящий ответ на происходящее приходит не от них. С номера, который я уж точно не ожидаю увидеть на экране своего телефона. Он вспыхивает, едва я, оставив Руслану у бабушки с дедушкой, возвращаюсь в машину. Дубровский ничуть не заморачивается, сразу тупо прямо мне сообщает:

— Если хочешь вернуть свою жену, то верни мне мою.

Кровь отливает от лица, когда до меня доходит смысл его слов. В салоне машины вмиг становится невыносимо душно.

Этот выродок забрал Полину!

— Ты рехнулся? — вырывается из меня гораздо более громким, нежели следует, выдержка окончательно отказывает.

Спрашиваю вовсе не потому, что не могу поверить в то, что он это сделал. Хотя до сегодняшнего дня я как раз был уверен, что Олег Дубровский способен на многое, но точно не на то, чтобы тронуть мою семью. Меня — да. Но не мою жену. Вмешать тех, кто не может за себя постоять — всё равно что официально расписаться в собственном бессилии. А этот ублюдок не привык выглядеть слабым. Но он именно что расписывается, раз уж опускается до столь низменных методов. По всей видимости, мужик реально в отчаянии. Хотя это не отменяет тот факт, что я же закопаю его за это. Живьём. И он это тоже превосходно знает, мы не первый год знакомы. Но всё равно творит то, что творит.

— Можно и так сказать, — подтверждает мои домыслы Дубровский.

С моих губ слетает в ответ лишь мат.

— Всё, что я мог потерять, я уже потерял. Больше терять мне нечего. В отличие от тебя, — угрюмо усмехается Олег.

— Если ты хоть как-то обидел её, имей в виду, я тебя!..

Не договариваю.

— Не переживай, Шахов. Я в курсе про деликатное положение твоей жены. Как и про сопутствующий диагноз. Я это учитываю. Ты, главное, сам про это не забудь. И просто верни мне Регину.

Разговор окончен. Он вырубается. Зато присылает подробную письменную инструкцию о том, как именно будет происходить обмен, в какой срок и в каком месте. Я открываю окно, но менее душно не становится, поэтому выбираюсь наружу и закуриваю, взяв сигарету у старшего смены, пока перечитываю эти строки раз двенадцать или больше, мрачно размышляя о том, как лучше со всем этим поступить.

— Может, ментам его сдать? — вносит предложение остановившийся рядом Крестовский, как и я, прочитавший сообщение.

Затягиваюсь. Горло дерёт дымом, как будто наждаком проходится по воспалённым стенкам. Дым едкий, дешёвый, совсем не тот, к которому я привык. Но сейчас не до изысков. Сейчас главное — хоть как-то успокоить нервы и постараться мыслить рационально.

— Нет. Он потому и не шифруется. Знает, что не стану, — отзываюсь, выдыхая дым.

Смотрю на тлеющий огонёк, а перед глазами встаёт лицо жены. В голове кавардак, мысли скачут, как испуганные зайцы.

— Собрать остальных? Сами зароем?

— Нет, — качаю головой повторно. — Полине нельзя нервничать. Исключаем любой риск. Даже минимальный. Всё должно пройти мирно.

Затягиваюсь снова и ловлю на себе недоверчивый взгляд.

— А потом?

— А потом будет уже другой разговор. Да и не разговор вовсе.

Крестовский утвердительно кивает и отступает назад, когда я возвращаюсь в машину, докуривая будучи за рулём. Около дома родителей остаются дежурить четверо в дополнение к тем, кого держит в штате обслуги коттеджа сам отец. Вскоре моя машина несётся по трассе по направлению в другой регион, а городская черта окончательно теряется из виду. Тогда же я набираю номер, никак не помеченный в моей телефонной книжке. Череда долгих гудков — очередное испытание для моей нервной системы. И ещё большее, когда вызов, наконец, принят, а с той стороны связи раздаётся тихое и усталое:

— Рада, что ты позвонил.

Если судить по интонации, радости там на самом деле ни грана. Но не уличаю её во лжи. Не до того.

— Когда я начну говорить, будешь уже не настолько рада.

— Что-то случилось? — напрягается собеседница.

— Да. Твой муж забрал у меня Полину. Хочет, чтобы ты вернулась. Предлагает обмен. Тебя на неё. В любой другой ситуации я бы не повёлся, но моя жена беременна. И ей нельзя нервничать. Даже самый минимальный риск в нашем случае может стать настоящей проблемой. Сама знаешь, ценнее неё для меня нет никого и ничего. Тебе и правда придётся увидеться с ним.

Младшая сестра моего лучшего друга шумно выдыхает в трубку. И раздумывает над моими словами недолго.

— Хорошо, я тебя поняла, Тим. Обмен, так обмен.

Полина

Сегодня сильно вьюжит. Мелкие хлопья снега взлетают в небо и, кружась в причудливом танце, улетают вместе с ветром за пределы видимости. Я наблюдаю за их перемещением через окно гостевой спальни на втором этаже не один час. С тех пор, как Дубровский забрал меня из больницы и привёз в своё поместье, полное охраны. Так и не смогла заснуть, хотя ничего плохого мужчина не делал. Наоборот, несмотря на содеянное, вёл себя очень гостеприимно, даже одежду выделил на смену больничной сорочке. Абсолютно новый домашний костюм серого цвета, состоящий из штанов и уютной толстовки. Про кроссовки тоже не забыл. Подозреваю, покупалось это всё когда-то для самой Регины, но я не гордая. Более того, не будь ситуация настолько страшной, я бы, скорее всего, с удовольствием осмотрела дом и погуляла по округе. На территории столько деревьев растёт, что создаётся ощущение, будто оно находится посреди соснового леса. В сочетании со снегом, выглядит округа как с картинки. Ночью она освещается фонарями, а на рассвете они отключаются, и пейзаж становится более естественным. Я рассматриваю его и блестящий на солнце снег, нервно поглаживая себя по животу.

— Потерпи ещё немного, мой хороший, папочка скоро обязательно приедет за нами, — шепчу едва слышно.

Я повторяю малышу и себе эти слова на протяжении долгих часов, что позволяет держаться и не впадать в панику. Но чем больше времени проходит, тем меньше во мне сохраняется терпения. Страх в душе растёт, порождая жуткие картины в сознании.

А если Тим не успеет к указанному времени доставить Дубровскому его жену? А если вообще не станет её ему возвращать? А если…

Да много этих «если» рисует воображение. И я уже даже не уверена, что хочу, чтобы Тим сюда приезжал. Вдруг Дубровский решит ему отомстить? Прежде чем остаться в этой спальне одной, я успела заметить на его поясе пистолет. Собственно, потому ещё и не покидаю своё импровизированное убежище. Так спокойнее.

Как с таким вообще можно договориться? С тем, кто беременную девушку, лежащую на сохранении, готов использовать для достижения своей цели.

И всё же я жду. Очень жду, что Тим придёт уже скоро и заберёт меня из этого места.

Я знаю, я очень логичная. Ещё вчера прогоняла мужа от себя, а сегодня готова отдать что угодно лишь бы ещё хоть раз увидеть его. Потому что, как бы я ни злилась на Тима, как бы мы ни ругались, я точно знаю, что он не позволит никому меня обидеть. Да и плевать на все эти ссоры. Совершенно не важно уже ничего, лишь бы с ним всё было хорошо. Лишь бы ещё хоть разочек не только увидеть, но и обнять его, услышать хриплый голос, прижаться к крепкому телу. Чтобы обнял ответно и больше никогда от себя не отпускал. Ведь не будь этой глупой ссоры, то и Тим вряд ли бы ушёл вчера из больницы, остался со мной, перенёс праздник для дочери на другой день. А я… опять всё испортила своими надуманными страхами.

Прости меня, Тим…

Щелчок от поворота дверной ручки вынуждает отвлечься от самобичеваний и обернуться. Дубровский. Опять он. Не Тим. Я смотрю на него с напряжением, про себя тихо надеясь, что всё, наконец, закончено. Но нет.

— Так понимаю, вы не спали, — укоряет мужчина.

Ничего ему на это не отвечаю. Какой смысл? Ему ведь в действительности тоже всё равно.

— Бросьте, Полина, я вам не враг. Всего лишь такой же преданный супругом человек, как и вы.

Ну да, конечно. А в заложниках я у него тут просто ради восстановления справедливости. Ну а что? Все же так делают, когда их предают!

— Неужели в вас и правда нет желания отомстить мужу за измену? — продолжает капать на мозги Дубровский.

Смотрит при этом таким пытливым взглядом, словно ему реально интересно, что я отвечу. И я всё-таки не выдерживаю.

— Мой муж мне не изменял. И уж точно не с вашей женой.

Тут же в досаде прикусываю губу. Не собиралась ведь говорить ему ничего такого. Вообще что-то говорить. Но он и мёртвого доканает.

— А все мои проекты по земельным тендерам она именно ему чисто по доброте душевной слила? — парирует Дубровский. — Потому что он личным таксистом вовремя побыл для неё и вывез из региона? Не дороговатый ли тариф у его транспортной конторы выходит?

Дороговатый или нет, но я верю мужу. Если он говорит, что у него с Региной ничего не было, значит так оно и есть. Вот и молчу опять. Дубровскому это, конечно, не нравится, смотрит на меня придирчивей прежнего, после чего усмехается каким-то своим мыслям, но, слава богу, тему со слитыми документами дальше не развивает. А через миг на пороге и вовсе показывается один из охранников дома.

— Шахов подъезжает, — сообщает сухо суровый бугай с короткой стрижкой.

Сердце делает кульбит. Приехал! На губах сама собой ширится улыбка. Дубровский, заметив мою реакцию, понимающе усмехается и согласно кивает.

— Хорошо. Убедитесь, чтобы не было сюрпризов. Риски нам ни к чему.

Моя улыбка закономерно угасает. Я вновь вспоминаю, чем это всё может обернуться.

— Что вы собираетесь делать? С Тимом, — интересуюсь у мужчины.

Тот вновь усмехается, на этот раз как-то мрачно. А может мне на волне переживаний всё кажется. Да и не отвечает он мне ничего по этому поводу, машет рукой в сторону двери.

— Прошу, Полина, давайте встретим вашего мужа, как полагается.

Страха во мне прибавляется. Что значит «как полагается»? Спрашивать не решаюсь, воображения вполне хватает, просто делаю, как велено, иду на выход. Ноги откровенно подкашиваются, но я очень стараюсь не показать своей слабости. Неспешно прохожу застеленный белым ковром длинный мраморный коридор и спускаюсь по винтовой лестнице на первый этаж. Там мы сворачиваем в одну из комнат, на поверку оказавшейся небольшой гостиной. Тут тоже всё оформлено в светлых тонах, в углах кадки с растениями. Есть камин со старинными часами на нём. В центре расположились два дивана, а между ними столик. На последнем расставлен чайный сервиз с двумя вазочками — с сахаром и явно домашним печеньем.

— Присаживайтесь, пожалуйста, угощайтесь пока чаем, — предлагает Дубровский.

Его вежливость уже оскомину набивает, но я не спорю. Бросив взгляд на пустой холл, послушно прохожу на указанное место. К чаю, конечно, не притрагиваюсь, но на диван присаживаюсь.

— Не стесняйтесь, Полина. Обещаю, еда не отравлена. Подкрепитесь немного, — улыбается Дубровский.

Как по мне, слишком довольно, что заставляет больше нервничать. Явно же что-то задумал. Что-то, что не понравится ни одному из нас. Какая уж тут еда. Когда всё больше тошнит с каждым пройденным мгновение.

Боже, спаси и сохрани…

Не сказать, что я особо верующая, но сейчас готова уповать на любую силу, чтобы всё прошло хорошо и гладко, никто не пострадал.

К моменту, как в холле хлопает входная дверь, я пребываю уже в таком напряжении, что невольно вскакиваю на ноги. Не могу больше сидеть спокойно на одном месте. Тем более тогда, когда Тим так близко. Появляется на пороге гостиной через десяток тяжёлых шагов. Как всегда, одетый с иголочки (сегодня на нём простые джинсы и бежевый свитер, частично скрытые чёрным пальто) и до умопомрачения красивый, а в глазах, которыми он быстро находит мою персону, тревога.

— Ты в порядке? — спрашивает не менее обеспокоенно, быстро оказываясь рядом.

— Да, — киваю и тут же качаю головой.

Потому что может физически я действительно более-менее в порядке, но вся эта ситуация в целом никакого спокойствия не приносит. А вот последующие объятия, наоборот, позволяют, наконец, свободно вздохнуть. Впервые за долгие часы ожидания. Тим рядом и всё остальное перестаёт иметь значение. Теперь всё будет хорошо. Ведь да?

— Будет. Обязательно будет, — шепчет Тим, заодно давая тем самым мне понять, что последнюю мысль я высказала вслух.

— Я бы не был так в этом уверен, учитывая, что явился ты один, а не как мы договаривались. Неужто сохранность моей жены важнее твоей собственной?

Чувствую, как Тим напрягается от его слов, и крепче обнимаю его в ответ. Не хватало ещё, чтобы он повёлся на провокацию. А это именно она и есть. Впрочем, без ответа заявление Дубровского тоже не остаётся.

— Или, может, просто не все такие эгоистичные сволочи, как ты, Дубровский? — доносится из-за спины моего мужа голосом Регины. — Есть и те, кто ещё знаком с такими понятиями, как уважение, честь и достоинство. Не думал о таком?

Пропускаю её приход. Зато Дубровский оценивает его в полной мере. В первую очередь то, что она больше не беременна. Синее вязаное платье до колен, виднеющиеся из-под расстёгнутого пальто, достаточно плотно облегает стройную фигуру, не давая усомниться в отсутствии животика. А ведь ей ещё, как минимум, два месяца было до родов, если я не ошиблась в сроках.

Она, что, потеряла ребёнка?

Кошусь на Тима, но тот вовсе не смотрит в их сторону, продолжая утыкаться носом в мои волосы на макушке. Зато Дубровский как прилипает намертво взглядом к её фигуре. Кажется, нервно сглатывает. Тоже не знал о преждевременных родах? Не такой уж и осведомлённый, похоже, каким пытается казаться. И, видно, что растерян. Впрочем, в руки он себя тоже быстро берёт. Подскакивает с места, нависая над девушкой разгневанным коршуном. Я бы на её месте, как минимум отшатнулась от такой неприкрытой агрессии, а Регина источает сплошь спокойствие. Синий взор хаотично мечется по женскому лицу, пока не замирает на голубых глазах.

— Где мой сын? — рычит сквозь зубы Олег.

— Нет у тебя никакого сына, — становится ему безразличным ответом.

— Врёшь!

— Нет. Если только ты не успел заделать его кому-то ещё.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Не строй из себя идиотку. И не зли меня. Где мой сын, Регина? Не вынуждай меня повторять трижды. В третий раз тебе это сильно не понравится.

И лично я нисколько не сомневаюсь в его угрозе. Как и подобравшийся рядом Тимофей, готовый вмешаться в любой момент. А вот самой Регине хоть бы что.

— Сказала же, нет у тебя никакого сына. А у меня дочь, — произносит по-прежнему спокойно.

— Дочь? — неверяще переспрашивает Олег.

— К моей великой радости, ни капли не похожая на тебя.

— Дочь? — переспрашивает он снова, как переклинило.

— Дочь.

Он с шумом втягивает в себя воздух. И молчит. С минуту так точно.

— И где она?

— Там, где ты её никогда не найдёшь.

Ответ Дубровскому ожидаемо не нравится, как и прежде. А я вот думаю о том, что, если Регина и впрямь родила дочь недоношенной, то та сейчас, скорее всего, в больнице, добирает вес. И будет там ещё около двух месяцев. Чего Дубровский явно не узнает ещё очень и очень долго, а то и никогда, судя по тому, как настроена девушка.

— Где она? — почти рычит гневно Дубровский и, видимо, окончательно выходит из себя, потому что хватает Регину за шею.

— Дубровский… — тут же реагирует Тим, делая шаг в их сторону.

— Всё в порядке, Тим, — тормозит его девушка, продолжая смотреть исключительно на своего мужа. — Спасибо за помощь, но сейчас вам с женой лучше уйти.

Лично я нисколько не против подобного поворота, но оставлять её рядом с таким опасным человеком тоже не хочу. Хотя Тим в итоге всё же согласно кивает.

— Как знаешь, — сдаётся и, крепко сжимая мою ладонь, утягивает за собой к дверям.

— Ты уверен, что нам стоит уходить? Вдруг он ей навредит? — интересуюсь едва слышно уже за пределами гостиной, посматривая на удаляющиеся от нас двери.

— Пока он не выяснит, где дочь, вредить ей точно не станет.

Я в этом не так уверена, но не спорю. Ему виднее. Хотя закономерно напрягаюсь, когда от хозяина дома слышится пусть и тихое, но всё равно полное ярости:

— Сука. Всю душу мне вымотала.

И не менее гневное от Регины:

— Ты заставил меня жить под одной крышей с твоей любовницей. Чего ты ожидал? Что я буду покорной овцой, рожающей наследников?

Я аж вдохом давлюсь, заслышав такое. И кошусь на Тима. Неужели, правда?! Похоже, так оно и есть, потому что муж заметно мрачнеет, а рука, удерживающая мою, сжимается крепче. Да и сам Олег этого не отрицает, наоборот даже.

— Уж точно не того, что ты попытаешься меня разорить. Это деньги не только моей семьи, но и твоей, если вдруг забыла, — выставляет ответной претензией.

— Всего лишь разговариваю на доступном тебе языке, — не сдаётся Регина и тогда.

Нам их давно не видно, но я почти уверена, что Дубровский сейчас кривится.

— Не тот язык ты выбрала, — отвечает он.

И это последнее, что я слышу, прежде чем мы покидаем дом.

Машина Тима находится прямо у парадного подъезда, так что идти далеко не приходится. Ещё через минуту я аккуратно усажена в тёплый салон. Тим пристёгивает меня ремнём, но не отходит. Пару раз порывается что-то сказать, но в итоге так ничего и не произносит. Выпрямляется, захлопывает дверцу и обходит машину с капота, чтобы усесться за руль. Ещё через минуту мы, наконец, покидаем чужую территорию, взяв направление на выезд из элитного посёлка.

За окном проносятся сугробы и деревья, крыши соседних домов, но я отмечаю это отстранённо. Куда больше меня волнует, что теперь будет дальше. У нас с Тимом. Что хуже всего, я, как и вчера, не знаю, что сказать. С чего начать. Но и молчать больше не вариант. Правда, стоит мне только открыть рот, как автомобиль вдруг резко тормозит у обочины, и я невольно замираю, не в силах выдавить из себя слова. Да и Тим не для разговоров останавливается. Отстегнув наши ремни, он хватает меня за талию и перетаскивает к себе на колени, крепко прижимает к себе и, уткнувшись лицом в моё плечо, тяжело дышит.

— Тим? — зову негромко.

— Я думал…

Не договаривает. Мужской голос срывается на сип, и Тим замолкает. Поднимает голову, целует в висок, да так и замирает.

— Прости меня, котёнок. Прости, пожалуйста, — шепчет едва слышно.

На моих глазах скапливаются слёзы, и у меня совсем не получается их сдержать. Так много всего кроется в этих простых пяти словах. Вина, сожаление, тоска, неуверенность, надежда, страх… Всё то, что переполняет меня саму. Я быстро хлопаю ресницами, чтобы сдержать быстро скапливающуюся на них влагу, но она всё равно проливается на щёки. С губ срывается всхлип. Тим реагирует мгновенно. Тут же отстраняется, чтобы взглянуть на меня. В карих глазах светится ещё больше вины.

— Не плачь, Поль. Не плачь, пожалуйста. Я больше никогда не позволю такому случиться. Ничему плохому. Веришь?

Осторожными движениями он смахивает пальцами с моего лица слёзы, целуя мокрые щёки. Действия полны такой любви и заботы, что я реву ещё сильнее.

— Поль…

Мотнув головой, я пытаюсь ему сказать, что всё хорошо, но выходит только невнятное мычание. И я делаю, что могу. Поддаюсь вперёд и прижимаюсь к его губам в поцелуе. Обнимаю лицо обеими ладошками и продолжаю целовать, вкладывая в свой порыв всю свою любовь и нужду в нём. Потому что, что бы ни происходило, он тот, кого я по-настоящему всегда любила, люблю и буду любить. Даже если весь мир будет рушиться, Тимофей Шахов единственный, за кем я пойду, полностью доверившись его силе. В ком я всегда уверена, пусть и ругаюсь на него иногда или сомневаюсь в его ответных чувствах. Несмотря ни на что, лишь он заставляет моё сердце биться чаще, сильнее, дрожать от предвкушения нашей скорой встречи, мечтать о близости.

Тим зеркалит меня, обнимая моё лицо обеими ладонями, губы нежно и трепетно скользят по моим в ответ, кипятят мою кровь, заставляя позабыть обо всём, кроме них, и жаждать продолжения.

— Котёнок…

Тим отстраняется, а я ещё с мгновение смотрю на него, не понимая, почему он остановился. В карих глазах плещется желание, которое муж усилием воли загоняет вглубь себя. Ещё с некоторое время смотрит на меня, прежде чем произносит глухо:

— Ты была права. Я подвёл тебя, котёнок. Очень подвёл. Прости меня. И если ты и впрямь захочешь уйти от меня, то не стоит бояться, я не стану забирать у тебя дочь. И не нужно никуда переезжать. Квартира твоя. Я покупал её для тебя, и твоей она и останется всегда. Прости за те мои слова. Я просто испугался, что ты и правда уйдёшь от меня. Выдал первое пришедшее на ум, чтобы удержать тебя. Я…

— Тим…

— Нет. Дай мне договорить, пожалуйста, — перебивает меня муж, коротко целуя в губы. — Этим утром, когда осознал, что тебя нет, и я не могу тебя найти, я чуть с ума не сошёл, — вновь прижимается к моим губам, нервно убирая мои волосы за уши. — Чего только не передумал за те минуты, что не знал, где ты, — продолжает водить ладонями по волосам. — В сравнении с этим, всё остальное совершенно не важно. Будь то какой-то там испанец, чей-то брат, младшая сестра лучшего друга, твоя закадычная лучшая подружка и её вечно раздражающий меня трёп, развод, имущество, тендер ценой в металлургический завод или любые другие деньги, любая наша ссора — всё не важно, котёнок. Всё решаемо. Оно приходит и уходит. Деньги всегда можно заработать. Ссоры тоже со временем забываются. Но ты… Ты — моя единственная и любимая женщина. Лишиться тебя значит лишиться себя. Я просто-напросто не знаю, что я буду делать, если тебя больше не будет со мной рядом. Мне не нужно ничего без тебя. Но и принуждать я тебя ни к чему не стану. Будет так, как ты хочешь. И если развод — то, что сделает тебя счастливой, то пусть будет он. Просто скажи, что мне нужно сделать. Одно твоё слово, и я всё исполню.

Не в первый раз он произносит нечто подобное за последние сутки. Но именно сейчас его слова воспринимаются, как нечто по-настоящему важное. Нужное. Хотя бы потому, что не каждому Тимофей Шахов готов уступать. А мне готов. Именно поэтому я не менее честно признаюсь:

— Я хочу быть с тобой. Больше ничего.

И тихо выдыхаю, когда Тим до хруста в суставах сжимает меня в своих руках. Макушки касается его обжигающий выдох.

— Люблю тебя, котёнок. Больше жизни.

— И я тебя люблю. Очень сильно люблю. Только тебя.

Над головой слышится новый шумный выдох. Больше Тим ничего не говорит мне, но этого и не нужно. Я и без слов знаю, что он сейчас испытывает. Потому что я чувствую всё то же самое. И никакая ссора не изменит этих чувств. Как и развода с моим олигархом тоже не будет. Никогда.