Глава 9

Тимофей

В овраге пахнет прелой листвой и сырой землёй. Здесь темно и прохладно. Единственный источник света — клочок серого неба, который виден, только если задрать голову высоко вверх, кажущийся при этом невероятно далёким. Верёвка, плотно затянутая вокруг меня петлёй, неприятно врезается в рёбра, едва ребята наверху тянут за неё, начиная мой подъём. Чем сильнее уровень натяжения, тем явнее давит верёвка, сковывая воздух в лёгких. Но радует, что при этом она достаточно прочная и выдерживает. Всё же я тот ещё кабан, вешу немало. Да и удержать предстоит не только мои почти девяносто килограмм, но и те худосочные двадцать — двадцать пять дополнительных, что содержатся в дрожащем тельце восьмилетки, судорожно цепляющегося за мою шею.

Мальчишка свалился сюда по неосторожности, и когда я впервые увидел его, лежащего в самом низу, поначалу решил, что всё совсем плохо. Он свернулся калачиком и тихо стонал, не поднимался. На лбу светилась ссадина и здоровенная шишка. К счастью, ничего серьёзного, кажется, больше и не было. Только ушибы и испуг.

— Ещё немного, и скоро вернёшься к мамке, — утешаю пацана, как могу, крепче прижимая его к себе одной рукой, а второй упрощаю собственный подъём, держась за веревку над головой. — Почти выбрались.

На самом деле выбираться оказывается не так-то легко и просто. Крутой и скользкий склон, то и дело осыпающаяся земля — всё это усложняет задачу. К тому же начинается дождь. Не упрощает реальность и то, что в какой-то момент детский страх становится сильнее, мальчишка уже не просто хватается за мою шею, откровенно душит, вцепившись в меня мёртвой хваткой. Хорошо, в этот момент мужики наверху, удостоверившись, что верёвка и правда хорошо держит нас двоих, как раз начинают тянуть активнее. Ещё несколько активных рывков вверх, и вот, наконец, мои ноги перестают перебирать торчащие сбоку корни деревьев и ветки, касаются твёрдой земли.

— ¡Han salido! ¡Lo logramos! (исп. "Они выбрались! У нас получилось!") — доносится отовсюду разными голосами на испанском.

На нос падают первые крупные капли дождя. Худые детские ручки разжимаются и отпускают мою шею, когда к нам подбегает заплаканная женщина, хватая ребёнка, не переставая меня благодарить за помощь на ломаном английском и одновременно с тем целовать его в щёку.

— Да ладно, ерунда, — отзываюсь, опуская взгляд на собственную рубашку и штаны, которые теперь все в земляных пятнах, намереваясь отряхнуть хотя бы руками в меру возможностей. — Любой бы…

Не договариваю. На меня налетает маленький ураган. Карие глаза жены горят тревогой и волнением. Они такие яркие, что я даже забываю, что собирался прежде делать, когда вижу её и вместе с тем слышу:

— Тим! О боже мой, Тим! Ты в порядке? Не ранен? Тим? Скажи же что-нибудь, не молчи!

Её маленькие ладошки тянутся к моим плечам, скользят на грудь, бока, поворачивают из стороны в сторону, пока полный тревоги взгляд цепко сканирует каждый исследуемый женскими руками сантиметр моего тела. Сама Полина не перестаёт расспрашивать меня.

— Тим! Я у кого спрашиваю? Да не молчи же ты! — продолжает, но уже в откровенном требовании.

Невольно улыбаюсь, перехватываю её за плечи и притягиваю к себе, чтоб уже перестала наконец так изводить себя и немного успокоилась.

— Ты ведь не даёшь мне сказать, котёнок.

Она открывает рот, чтобы ответить, и явно собирается возмутиться, судя по тому, что от былой тревоги и следа не остаётся в её красивых глазах. Но так и не возмущается. Я забираю у неё эту возможность. Прижимаю к себе ещё ближе и целую в мягкие губы.

Пусть и злился на неё ещё совсем недавно, когда она устроила свой показательный номер с тем педиком. Но как на неё реально злиться? Видно же по всему, переживала, когда я ушёл и не вернулся. Сама отправилась за мной вслед. Нашла. Несмотря ни на что. Да и сейчас всё ещё переживает. Даже педика этого своего, которого подцепила, чтоб меня выбешивать, где-то потеряла попутно.

— Я в порядке, котёнок. В порядке. Выдыхай.

Она и правда шумно выдыхает после моих слов. Утыкается лбом в моё плечо.

— Никогда больше не пугай меня так, — слабо бьёт мне по груди, выговаривая немного ворчливо. — Я чуть с ума не сошла, когда поняла, что тебя нигде нет, а потом увидела, как тебя из оврага достают.

Услышал. Осмыслил. Представил. Всё то, что она видит, когда приходит сюда и находит меня, какие выводы делает, поначалу явно не зная, что в овраг я спустился по собственной инициативе, чтоб помочь ребёнку.

И после этого будет мне что-то ещё опять говорить про развод?..

— Не буду. Прости, любимая, — каюсь, ведя ладонью по её волосам, уже влажным от капающего дождя.

Сперва редкие капли падают теперь всё чаще и чаще. Дождь усиливается. Вдали и вовсе сверкают молнии. Скоро эта гроза будет здесь. И не я один это замечаю. Народ, переживший воодушевление после случившегося спасения, начинает расходиться, спеша прятаться от падающей с неба сырости, а отец спасённого мальчишки предлагает мне и моей спутнице переждать непогоду у них. Семья живёт тут неподалёку, и я, вспомнив о том, что Полине, порой, требуется и меньше, чтоб тут же простыть, конечно же, соглашаюсь.

— Gracias, — благодарю за гостеприимство.

Дальше нам всем приходится бежать. Хотя в итоге всё равно все промокаем до нитки. С учётом, что моя одежда и до того выглядит не очень, новой сухой рубашке и штанам, пожертвованным из шкафа хозяина небольшого домика на четыре комнаты, я более чем рад. Полине достаётся длинный цветастый сарафан.

— Тебе очень идёт, — оцениваю я новый образ жены, когда поворачиваюсь к ней.

Для того, чтобы мы могли спокойно переодеться, нам выделяют отдельную комнату, так что теперь я могу единолично любоваться тем, как в полумраке спальни, освещённой вспышками молний за окном, обрисовывается изящный силуэт её стройной фигурки. Декольте у наряда, украшенное вышивкой, настолько открытое, что её сочная упругая двоечка выделяется ещё больше, чем обычно, подчёркивает нежный изгиб шеи, когда она перекидывает подсушенные полотенцем волосы на одно плечо. Тёмные пряди ложатся тяжёлой волной, а Полина поднимает на меня взгляд, складывая руки на груди.

— Замёрзла? — реагирую на последнее.

— Немного, но уже почти согрелась.

Наряду со сказанным она опять отворачивается от меня. Да и вовсе собирается уйти. Ловлю её в последний момент за руку, разворачиваю обратно к себе.

— Вот когда будет не почти, а точно, тогда и пойдёшь, — комментирую собственный жест, притягивая вплотную.

— Нас ждут, — отзывается она тихонько, но из объятий выпутываться не спешит.

Замирает, позволяя мне и дальше насладиться её близостью. Я и наслаждаюсь. Не могу отказать себе в этом. Втягиваю воздух вместе с едва уловимым ароматом её духов, и задерживаю дыхание, впитывая в себя не только запах, но и этот момент, когда она так близко ко мне, и всё почти, как раньше, когда никаких обид и ссор нет между нами.

— Вряд ли, если даже не дождутся, уедут, как экскурсионный микроавтобус, — произношу тихонько на её слова.

Полина шумно выдыхает, когда я склоняюсь ниже и веду носом вдоль её виска. Хрупкие пальчики смыкаются на ткани надетой на мне рубашки.

— Надо было с ними уезжать, — произносит она ворчливо.

— Но ты не уехала, — припоминаю ей и это.

— Ну не могла же я вернуться домой к дочери и твоим родителям с заявлением о том, что потеряла их отца и сына где-то в испанских виноградниках?

— Только поэтому? — выгибаю бровь, глядя на неё сверху-вниз.

— А разве есть ещё повод? — отводит Полина взгляд.

Конечно, тут же возвращаю его обратно на себя, обхватив хорошенькое личико ладонью.

— Мне показалось, что есть, — сопровождает мои действия.

Полина снова шумно выдыхает. Её пальчики, хватающиеся за рубашку на мне, сжимаются крепче. А за окном с крепкими ставнями гремит гром, напоминая о том, как сильно разошлась непогода. Вместе с тем слышится стук в дверь и следует напоминание о том, что нас действительно ждут на обед.

Собственно, для нас его и устраивают.

Родителей попавшего в овраг непоседы зовут Селия и Эктор. Их сыну Сантьяго в самом деле восемь. И он быстро забывает о происшествии, уплетая свежий хрустящий хлеб вместе с жареной рыбой. Прежде мне не доводилось пробовать свежепойманную дораду, но белое мясо под аппетитной золотистой корочкой и правда довольно вкусное. К рыбе поданы тапас — сочные оливки, маринованные в травах, а также тонкие ломтики хамона и маленькие перчики, обжаренные до мягкости и посыпанные крупной солью. Ещё есть баклажаны, цуккини и большой сладкий перец. В общем, Селия старается угодить нам, как только может, всё ещё время от времени не переставая повторять «спасибо» за спасение сына.

— В наших краях редко встретишь настолько смелого иностранца, который подверг бы себя опасности ради чужого человека, — добавляет в поддержку благодарности жены и Эктор.

Мне уже почти даже неудобно становится от их столь неприкрытого восхищения. Но ровно до последующих слов. От жены.

— Он у нас такой. Готов помогать всем подряд.

В её словах определённо имеется весьма прозрачный намёк. И я быстро забываю обо всём предыдущем.

— Так уж и всем? — усмехаюсь. — Помогать спроваживать твоего приставучего дружка вот не стал. Ты и сама с этим прекрасно справилась.

— А кто сказал, что я его спровадила? — выгибает брови Полина и мило улыбается. — Мы договорились встретиться позже.

Кусок рыбы, недавно отправленный в рот, встаёт поперёк горла. И поданное к блюду белое вино не спасает.

— И это говорит та, которая готова подать на развод только за то, что я просто постоял рядом с неизвестной ей женщиной, — глотаю вино.

— Если бы просто постоял, то и не подавала бы, — парирует хмуро Полина.

— За ручку я её точно не держал, — отзываюсь ядовито.

Знаю, что опять завожусь на пустом месте. Да и хозяева дома уже косо смотрят, не понимая, в какой вдруг момент мирный разговор принял такой уже совсем не мирный оборот, но и промолчать тоже не выходит.

— Ага, просто сразу в отель потащил, — тоже начинает заводиться моя жена.

— Я её туда не тащил. Она там жила. В том номере. Потому что жить ей тупо было больше негде, — вздыхаю, переходя на русский язык. — Я уже говорил тебе, Регина Дубровская — жена Олега Дубровского. Кто он такой, ты и сама слышала. Она попросила помочь, потому что оказалась в сложной ситуации, и ей больше не к кому было обратиться, поэтому я ей помог. Нет в этом ничего из того, что ты успела себе напредставлять.

— Ну если бы ты не молчал и сразу мне обо всём рассказал, то я бы может и не напредставляла, не думал о таком?

— Даже если не думал, то теперь только и делаю, что как раз думаю, ведь ты не устаёшь мне об этом напоминать, — кривлюсь. — В конце концов, в чужом глазу соринка всегда заметнее, чем собственное бревно в руках, ведь правда же? — окончательно теряю аппетит и возвращаюсь обратно на английский, заканчивая уже для хозяина дома: — А есть что-нибудь покрепче? — указываю на вино.

Случившаяся перепалка, хоть и короткая, но вынуждает напрягаться не только меня одного. Селия натянуто улыбается, когда Эктор просит принести ей для меня напиток повыше градусом. А вот Полина с громким стуком бросает приборы на тарелку и поднимается из-за стола.

— Извините, я не голодна, — сообщает с натянутой улыбкой, после чего, бросив на меня испепеляющий взгляд, спешит покинуть дом.

И это в такую грозу!

Чертыхнувшись, естественно, тут же иду за ней. Догоняю аккурат на крыльце, на краю которого жена останавливается, не спеша идти куда-либо дальше. Похоже, уходить совсем она и не собиралась, ей всего лишь требуется больше свежего воздуха. Но то, как у меня сдавливает всё нутро, когда мне кажется, что она уйдёт насовсем, гасит вспыхнувшую прежде злость, вынуждая действовать мягче.

— И долго ты будешь, чуть что, опять от меня убегать? — останавливаюсь за её спиной.

— Сказал тот, кто именно так как раз и поступает в последнее время, — грубо отзывается Полина, обхватив себя обеими руками за плечи.

Вздыхаю и аккуратно накрываю её ладони своими.

— Если ты о том, как мы здесь оказались, то я ушёл с террасы исключительно для твоего же спокойствия. Иначе бы точно разбил рожу твоему дружку.

Ничуть не преувеличиваю. После того, как Полина назло мне берёт на моих глазах того мудака за руку, эмоции слишком кипят, чтобы оставаться адекватным. Нужна пауза, и я беру её. Но в итоге купленная корзина с перекусом и вином приводит меня не в уединённое место, где я могу остыть, а к краю оврага, куда упал ребёнок, и про всё прочее приходится забыть. Но не теперь. Теперь, чем дольше думаю об этом, тем всё острее хочется врезать тому козлу. Особенно после того, как она отвечает:

— Он не мой дружок. А уходить ты от меня начал ещё дома. Когда променял наш обед на эту твою Регину, а потом опять же ради неё бросил меня в кофейне, — оборачивается ко мне, глядя со всей переполняющей мрачностью. — Скажи, ты правда не понимаешь, что обидел меня? Действительно не видишь, в чём не прав? Тогда вспомни, что сам чувствовал ещё недавно, когда я была с другим. И как бы ощущал себя, брось я тебя где-то ради другого мужчины. Может тогда поймёшь. Потому что я уже не знаю, как донести до тебя то, что я чувствую. И надо ли. Если для тебя такое поведение норма, то лучше и впрямь всё закончить между нами. Разойтись. Потому что я отказываюсь так жить!

— Ты сравниваешь несравнимое. У меня вовсе не было намерения обидеть тебя. А вот ты осознанно меня кусаешь и жалишь, пытаясь сделать побольнее. И сейчас, в ситуации с этим твоим дружком педиком, и тогда, с дочерью. Если я и обидел тебя, то непреднамеренно, Полина, — повторяю, выделяя. — Потому что, отправляясь на встречу с другим человеком, я не подумал, что ты можешь это воспринять, как обман. И уж тем более так, будто я бросаю тебя. Сколько у меня этих таких встреч бывает за день? В самых разных местах. С самыми разными людьми. С любыми, кто может быть полезен. В том числе и те, которые приходится переносить. В первый раз что ли я отменил наш с тобой обед? А если я буду отчитываться перед тобой за каждую такую встречу, у нас с тобой времени на другие разговоры не останется. Как и на сон. И раньше для тебя это всегда было нормой. Ты принимала это. И никогда не требовала отчёт. Потому что знала, за кого замуж вышла. И верила мне. Всегда. Хочешь, чтобы я признал, что мне не стоило так поступать с тобой? Я тебе уже сказал, я отреагировал именно так, как отреагировал, потому что ты застала меня врасплох. Вовсе не потому, что ты меня застала на горяченьком с чужой женой на девятом месяце беременности. Я оказался тупо не готов к тому, что ты там появишься. На пороге того номера. Я удивился, Полина. Удивился, понимаешь? Как минимум потому, что об этой встрече и правда никто не должен был знать. Даже ты. Да, даже ты. Вообще никто. Потому что об этом не должен был знать в первую очередь её муж. Муж, который вполне возможно убьёт её за то, что она передала мне в тот день, если он об этом узнает каким-либо образом. И даже её положение её не спасёт. То же самое про тот день в кофейне. Человеку нужна была помощь. Срочно. А ты не особо-то и стремилась встречаться со мной в принципе. Или уже запамятовала, как за пятнадцать минут до этого предложила вернуть мне дочь, только бы я уже дал тебе развод и отстал? — крепче сжимаю её плечи в своих ладонях и не перестаю смотреть ей в глаза, желая удостовериться, правильно ли она услышала меня.

Если и услышала, то совсем не так, как я рассчитываю.

— Да боже мой, Тим!.. Ты ведь даже сейчас!.. Даже сейчас не можешь признать, что виноват! — почти рычит в гневе.

Уверен, добавила бы гораздо больше. Недаром стремится тут же сбросить мои ладони со своих плеч. Но вместе с тем, как повышается её голос, и мне планку в момент окончательно срывает.

— Да твою мать! — перебиваю её. — Считаешь, что я виноват? Хрен с ним. Я виноват! Виноват, Полина! Это ты хочешь от меня услышать? Тебе легче? Хотела, чтобы мне было паршиво, и поэтому связалась с тем мудаком? Мне паршиво. Всё, довольна? Отомстила? Мы квиты? Или так и продолжишь испытывать меня на прочность, сворачивая кровь?.. — встряхиваю её за плечи. — Потому что если в чём я и виноват, так точно не в том, что у меня есть какая-то там потенциальная любовница! А во всём остальном — моя вина, да! Но даже так развод ты всё равно нихрена не получишь, будь хоть сто раз я виноват!

Собственное сердце долбится так, словно собирается проломить грудную клетку. Шумно и тяжело дыша, я стою и смотрю на жену. Она… она ничего не говорит. Стоит, как стояла. Кажется, теряет последние силы к сопротивлению. А в глазах её карих и вовсе… слёзы. Застывают прозрачными бриллиантовыми каплями. Полные уязвимости. Полные боли. И отчаяния. Как самый жестокий удар мне под дых. Выбивает весь воздух, когда вижу их. И никаких других мыслей уже не остаётся.

— Поль… — выталкиваю из себя.

Столько сил уходит на это, и сам не знал, что может быть так трудно. Как подкашивает. И уже неважно становится, что я там прежде пытался ей доказать. Или себе. Всё не важно. Только бы больше не видеть в этих красивых глазах слёзы, от которых у меня все внутренности узлом вяжет, жгучим клеймом прикладывает.

— Прости, котёнок. Я сорвался. Прости, — добавляю, отпуская её плечи, перехватывая дрожащие ладошки, чтобы не менее крепко сжать их и приподнять, касаясь губами. — Ну? Ты чего? Не плачь, пожалуйста… — целую её ладошки снова и снова, не останавливаюсь, попутно повторяя одно и то же, только бы подействовало: — Прости, любимая. Прости, малыш. Я правда виноват. Ну? Что мне сделать теперь? Ты просто скажи что, я всё сделаю. Ты только не плачь, ладно? Прости, Поль…

Слёз становится только больше. А потом они и вовсе перерастают в откровенные рыдания. Вот уж когда я в самом деле чувствую за собой вину, притом сразу за всё на свете. В том числе и за то, что существую в принципе. И успокоить Полину никак не получается. В итоге не нахожу ничего лучше, чем просто устроить её на своих коленях, сидя на верхней ступени крыльца, пережидая, когда ей станет хотя бы чуточку легче. Хотя нет, кое-что в голову мне всё же приходит.

— А давай Рыське позвоним? — предлагаю.

Полина на моё предложение и впрямь замирает. Смотрит чуток растерянно, но уже через миг согласно кивает.

— Только… Только мне надо привести себя в порядок, — тут же принимается утирать слёзы.

Невольно улыбаюсь. И помогаю ей, ведя большим пальцем по скуле.

— А по-моему, и так хорошо, — выношу вердикт.

На её нежных щёчках вспыхивает румянец.

— Скажешь тоже, — отворачивается и протягивает ладошки к падающим сверху каплям дождя, которым принимается умывать своё заплаканное личико.

— Ты у меня всегда красивая, — наблюдаю за ней.

На то, чтобы закончить с приведением себя в порядок, у Полины уходит ещё несколько минут, а затем мы наконец набираем номер моей матери. Череда гудков по видеосвязи — долгая, и я даже знаю почему. Последний мой разговор с мамой и отцом заканчивается тем, что мы здорово ругаемся, раз уж кое-кто не только решил, что я изменщик, но и этой новостью поделился. Я и сам не в восторге от того, что собственные родители спрятали от меня дочь, выбрав в этой ситуации сторону супруги. Нет, то что они её поддержали — это несомненно плюс. Но это не значит, что можно сделать из меня китайского болванчика, который тупо покивает на всё доставшееся в собственный адрес дерьмо.

А вызов мама всё же принимает. Напряжённый прищур в карих глазах даже сменяется радостным, когда она осознаёт, что я не один, вместе с Полиной. А ещё немного погодя экран заслоняет налетевшая на бабушку мелкая бандитка. Детские ручки ловко отбирают телефон, а через миг в него с той стороны связи утыкается любопытный носик. Старшая Шахова тихонько ворчит и отодвигает Руслану от экрана подальше, поэтому ещё немного погодя я вижу, как торчат два съехавших во время завоевания телефона хвостика.

— Мама, папа, привет! А мы с бабушкой и дедушкой в аквапарк собираемся! — выкрикивает радостно дочь.

А у меня аж в груди щемит при виде неё, такой счастливой и беззаботной. Как же давно мы не виделись. Жутко соскучился по ней.

— Привет, рысёнок, — улыбаюсь дочери. — Здорово! Мы с мамой вот тоже решили отдохнуть. В гости к новым знакомым пришли.

На мои слова малышка хмурится.

— А почему к нам не приехали?

— К вам не приглашали, — отшучивается Полина.

Дочка призадумывается и снова хмурит свои тёмные бровки, надув губы.

— Тогда я вас приглашаю. Приедете?

— Обязательно. Но чуть позже, хорошо?

— Хорошо, — вздыхает Рыська. — Я соскучилась, мамочка, папочка.

— Мы тоже по тебе очень соскучились, девочка наша любимая, — отвечает ей Полина. — Очень-очень. Но тебя должно согреть, что дома по возвращении тебя ждёт сюрприз.

— Да? — загораются любопытством каре-зелёные глазки дочки. — Какой?

— Вот вернёшься и узнаешь, — улыбается жена.

— Мама, нельзя так играть на чувствах своей дочери, — строго отчитывает её Руслана в ответ.

И так по-взрослому у неё это выходит…

Полина тихо смеётся. Как и я.

— Тебе понравится, — обещает. — Это что-то, что ты давно хотела.

— Братик? — тут же реагирует наша егоза.

Тут и я заинтересовываюсь, глядя на заметно смутившуюся жену. Меня эта мысль как раз посещала, когда Полина недавно угодила в больничку, и мы по случайному стечению обстоятельств оказались в той же палате, в которой она пребывала после родов дочки.

— Эм… Не совсем, — поправляет её Полина, заводя прядь за ухо.

— Мой собственный телефон? — хмурится Руслана.

Полина снова хмыкает.

— Нет. И можешь не пытать. Узнаешь, как вернёшься.

Рыська на такое заявление обиженно дует губы.

— Мама, ты такая жестокая! Совсем не бережёшь нервы своей дочери.

— Не жестокая, а справедливая, — вставляю уже я.

— Нет, папа. Это несправедливо, что вы знаете, что меня ждёт, а я — нет.

— Если тебя это утешит, я тоже не знаю. Но торжественно клянусь тебе пытать твою маму за тебя.

— Только ты её хорошенечко пытай, чтобы она точно проболталась, — напутствует дочь.

— Эй! — возмущается Полина.

— Обещаю. Запытаю её изо всех сил, — демонстративно игнорирую восклицание жены под хихиканье дочери.

— Между прочим пытки запрещены законом, — продолжает возмущаться та.

— Нет такого закона, — не соглашаюсь я с ней и подмигиваю Рыське, которая продолжает хихикать. — Есть закон о запрете применения насилия. А я исключительно с любовью. Так что ничего противозаконного.

— Да пожалуйста! — фыркает Полина. — Я всё равно ничего ни одному из вас не скажу, — складывает руки на груди и показательно гордо задирает подбородок под новый смех дочери.

— Слышала? — обращаюсь к ребёнку. — Это будет сложно. А за такой подвиг мне точно потребуется награда. Сто поцелуев. Не меньше.

Руслана тут же согласно кивает несколько раз. А следом оборачивается на зов моей матери.

— Ой, мне пора собираться в аквапарк.

— Вот так сильно тебя люблю, — развожу руками для неё в качестве прощания, пользуясь тем, что вручаю телефон в руки жене.

— А я в десять раз больше, — тоже разводит руками Руслана.

— Но не больше моего, — вставляет Полина.

Мы ещё немного спорим, прежде чем разговор оказывается закончен. Мама забирает телефон у нашей бандитки и, кажется, хочет что-то спросить, переводя взгляд с меня на сноху и обратно, но спросить не решается. По крайней мере не сразу. Потом, когда на фоне слышится, что Руслану уводит в другую комнату дед, она всё же озвучивает:

— Вы помирились?

Хороший вопрос!

И если для меня ответ всегда однозначен, особенно если это касается нашего возможного развода, то Полина молчит. Я и сам не спешу ничего говорить вслух. Но маме оно и не надо, она всё понимает без слов, качает головой.

— Ладно, пойду тоже собираться. Хорошего вам отдыха, дети, — вздыхает.

— И вам, Оксана Николаевна. Была рада вас услышать, — с улыбкой отзывается Полина.

Вызов завершён. Жена возвращает мне телефон. И собирается подняться на ноги. Но я возвращаю её в прежнее положение.

— Что?..

— Ты промолчала. То есть мы не помирились, — говорю, как есть.

Полина моментально напрягается.

— И что? — щурится, глядя на меня с подозрением.

Явно ждёт от меня какого-то подвоха. Не разочаровываю её:

— То. Раз не помирились, значит будем мириться, — говорю, как есть.

— Что, прямо сейчас? — ехидничает она.

— А когда ещё? — интересуюсь встречно.

В её глазах вспыхивает явное несогласие. Но вслух она сообщает мне вовсе не об этом.

— И как мириться будем?

Улыбаюсь. И не медлю, когда отвечаю:

— Думаю, я смогу придумать что-то стоящее, чтобы суметь тебя впечатлить!..