Глава 2

Поверенный мистер Харгрейвз оказался именно таким, каким Джулия и представляла себе лондонского стряпчего: сухой, высокий, с длинными, тщательно отмытыми от чернил пальцами и лицом, напоминавшим запертый сейф, который никогда не открывается при посторонних. Он сидел в гостиной матери, положив на колени кожаный портфель, и, когда Джулия вошла, поднялся с церемонным поклоном, в котором сквозило едва заметное любопытство. Он осматривал её так, как осматривают лошадь перед покупкой — вежливо, но с прицелом на то, не скрывается ли за приятной внешностью какой-нибудь скрытый порок.

— Мисс Блэк, — произнёс он низким, скрипучим голосом, — граф Эшворт поручил мне выразить его почтение и засвидетельствовать, что он с нетерпением ждёт дня, когда вы станете частью его семьи.

Джулия внутренне усмехнулась этим фальшивым любезностям. Она слишком хорошо знала цену словам, произнесённым чужими устами. Этот человек не знал, о чём думает его работодатель, и уж точно не мог говорить о его чувствах. Но она лишь вежливо кивнула, принимая комплимент, и села напротив, сложив руки на коленях. Ей шло это платье — простое, сиреневое, с кружевным воротничком, который она сама пришила прошлым вечером, сидя у камина и слушая, как сёстры спорят о том, кто лучше рисует лошадей.

Брачный контракт оказался толстым, многостраничным документом, испещрённым юридическими оборотами, которые даже её опытному взгляду показались нарочито запутанными. Мистер Харгрейвз терпеливо объяснял каждый пункт, и его голос, монотонный и усыпляющий, всё же не мог скрыть главного: приданое Джулии — огромная сумма, доставшаяся ей от отца, — переходила в полное распоряжение графа Эшфорт. Ей же, как жене графа, полагалось скромное содержание на личные расходы, дом в Лондоне, который она могла использовать, и право пользоваться загородными имениями мужа.

— По сути, я продаю себя, — спокойно заметила Джулия, когда он закончил. — И получаю за это крышу над головой и статус.

Мать, сидевшая рядом, ахнула и побледнела, но мистер Харгрейвз лишь приподнял одну бровь, не выражая ни удивления, ни возмущения.

— Брак среди людей вашего круга всегда был деловым соглашением, мисс Блэк, — ответил он ровно. — Граф получает средства для поддержания своего древнего рода, а вы получаете титул и положение, о котором многие леди могут только мечтать. Это честная сделка.

— Если только граф не окажется тираном или распутником, — возразила Джулия, но тут же покачала головой, понимая, что спорить бесполезно. Контракт был составлен так, что у неё не оставалось рычагов давления на супруга. Всё, что она могла — это надеяться на человеческие качества человека, которого никогда не видела.

И тут мистер Харгрейвз, словно прочитав её мысли, щёлкнул замком портфеля и извлёк оттуда не бумаги, а небольшой, аккуратно завернутый в ткань предмет. Развернув его, он протянул Джулии портрет в позолоченной деревянной рамке.

— Граф счёл уместным, чтобы вы знали, за кого выходите замуж, — сказал он с тенью гордости в голосе. — Это не совсем свежий портрет, написан два года назад, но сходство, уверяю вас, мисс Блэк, весьма точное.

Джулия взяла портрет в руки и замерла.

С холста на неё смотрел мужчина, чья внешность могла бы заставить замереть сердце любой женщины, независимо от её возраста и опыта. Ему было около двадцати семи лет, как позже уточнил поверенный, и в каждой черте его лица чувствовалась та породистая, почти хищная красота, которая свойственна представителям старых аристократических семей. Чёрные, как вороново крыло, волосы были слегка длинноваты по моде того времени и падали на высокий, чистый лоб. Глаза — тёмные, глубокие, с пристальным, немного надменным выражением, смотрели на зрителя так, будто он оценивал его и уже вынес не самый лестный вердикт. Скулы — резкие, словно выточенные из камня, губы — красиво очерченные, но плотно сжатые в тонкую линию, которая не предвещала ни улыбки, ни мягкости. Он был одет в тёмный сюртук и белоснежную рубашку, и вся его поза, даже нарисованная, дышала уверенностью человека, привыкшего повелевать и не терпеть возражений.

«Красив, — подумала Джулия, вглядываясь в эти холодные, безупречные черты. — Очень красив. Но холоден, как ледяная глыба. С таким, наверное, страшно оставаться наедине в грозу».

Однако она не была бы собой, если бы позволила страху или сомнениям управлять её решениями. В конце концов, она выходила замуж не по любви, а по расчёту, и этот расчёт был взаимным. Графу нужны были её деньги, а ей нужен был его мир — Лондон, свет, возможность начать новую жизнь, не оглядываясь на прошлое, которое в этом теле никто не знал и не мог использовать против неё.

— Он очень привлекателен, — сказала она вслух, возвращая портрет поверенному. — Я удовлетворена.

Мать рядом облегчённо выдохнула, и Джулия поняла, что миссис Блэк всю эту минуту боялась, что дочь передумает или устроит сцену. Но сцен не будет. Джулия Блэк, менеджер, переговорщик и прагматик до мозга костей, приняла правила игры и была готова в неё вступить.

Она подписала контракт там, где указал мистер Харгрейвз, и её рука не дрогнула ни разу. Перо скользило по плотной бумаге, оставляя аккуратные, разборчивые буквы, и когда она поставила последнюю точку, почувствовала странное облегчение. Всё. Обратного пути нет. Теперь она будет носить фамилию Эшворт и жить в Англии.

Оставшаяся до отъезда неделя пролетела как один долгий, наполненный суетой и слезами день. Джулия старалась проводить каждую свободную минуту с сёстрами, и эти часы, проведённые на побережье или в саду, стали для неё самыми дорогими. Она любила детей всегда, ещё в своей прошлой жизни, но там, в двадцать первом веке, у неё никогда не было времени на создание семьи. Бесконечные перелёты, встречи, отчёты, звонки, которые разрывали ночь на части, — всё это оставляло так мало места для простого человеческого тепла. Она была успешной, независимой, богатой — и совершенно одинокой. Друзья были скорее коллегами, любовные связи — случайными и недолгими, а мысль о ребёнке казалась роскошью, которую она не могла себе позволить в бесконечной гонке за карьерными вершинами.

Здесь, в Ирландии, в этом медленном, патриархальном мире, где время измерялось не минутами, а сменой приливов, она вдруг поняла, чего была лишена на самом деле. Маленькие ручки, обнимающие её за шею, звонкий смех на берегу, вопрос «Джули, а почему небо голубое?», заданный с такой серьёзностью, что невозможно было не улыбнуться — вот что составляло настоящую жизнь. И теперь, уезжая, она поклялась себе, что это не будет прощанием.

— Я буду приезжать, — сказала она Мэри, которая плакала, уткнувшись ей в плечо. — Каждые несколько месяцев, обещаю. А когда вы подрастёте, я заберу вас всех в Лондон. Вы будете жить со мной, учиться в лучших школах, носить красивые платья и танцевать на балах.

— Правда? — всхлипнула Софи, вытирая нос рукавом. — Ты не забудешь нас там, среди своих графов и герцогов?

— Никогда, — твёрдо ответила Джулия и поцеловала каждую в макушку. — Вы мои сёстры. Это важнее любых титулов.

Она и сама не заметила, как сильно привязалась к этим девочкам за тот год, что прожила в этом теле. Память прежней Джулии — той, что родилась и выросла в Ирландии — смешалась с её собственной, создав странный, но прочный сплав. Она чувствовала их боль как свою, их радость умножала её собственное счастье, и мысль о том, что она может родить своих собственных детей, наполняла её теперь не страхом, а тихим, согревающим восторгом.

Она выходила замуж за графа, и хотя любви между ними пока не было и быть не могло, Джулия надеялась на лучшее. Может быть, со временем они станут друзьями. Может быть, у них найдётся общий язык, или граф окажется не таким холодным, как на портрете. Ей хотелось верить, что за этой ледяной маской скрывается живой человек, способный на нежность и понимание. В конце концов, они оба заинтересованы в том, чтобы брак был удачным. А если граф окажется жестоким или равнодушным… что ж, она переживёт и это. Она уже пережила смерть и рождение заново, в конце концов.

В последний вечер перед отъездом она вышла на берег одна. Луна висела низко над океаном, и серебристая дорожка тянулась от горизонта до самых её ног, дрожа и переливаясь на волнах. Ветер стих, и стояла та удивительная, почти осязаемая тишина, когда слышно, как бьётся твоё собственное сердце. Джулия смотрела на эту дорожку и думала о том, что её жизнь меняется навсегда. Завтра она сядет на корабль, который повезёт её в Англию, к мужу, которого она не знает, в мир, где её акцент и её манеры могут стать предметом насмешек. Но она не боялась.

«Я справлюсь, — сказала она себе, и в этом обещании, данном тихому ирландскому берегу, было больше силы, чем в любом брачном контракте. — Я справлюсь, потому что мне есть ради кого стараться. Ради сестёр. Ради будущих детей. И даже ради этого чёрствого графа, если он того заслуживает».

Она постояла ещё немного, вдыхая солёный воздух полной грудью, словно пыталась напитаться им на месяцы вперёд, а потом развернулась и пошла к дому. Окна горели тёплым, жёлтым светом, и в одном из них маячил силуэт матери, которая, наверное, молилась за неё. Джулия улыбнулась, хотя на душе было тревожно и немного грустно.

Завтра начиналась новая глава её жизни. И она была полна решимости написать её так, как сама захочет.