Глава 3

Путь из Ирландии в Англию в те годы был не самым долгим, но и не самым коротким путешествием, и Джулия, к своему удивлению, обнаружила, что смотрит на предстоящее плавание не с тревогой, а с самым искренним, почти детским нетерпением. Поверенный мистер Харгрейвз, оказавшийся на редкость расторопным человеком, когда речь заходила о комфорте его подопечной, арендовал для неё отдельную каюту на небольшом, но изящном парусном судне, которое ходило между Голуэем и Дувром. Это было не то грузовое корыто, на котором перевозили скот и дешёвые товары, а вполне респектабельное судно, принадлежавшее, как с важностью сообщил капитан, одному лондонскому дельцу, который заботился о репутации своего дела.

Каюта, отведённая Джулии, оказалась маленьким деревянным миром, пахнущим лаком и морем, и этот запах, резкий и свежий, показался ей самым прекрасным ароматом на свете. Небольшое окно пропускало достаточно света, чтобы разглядеть скромную, но добротную обстановку: узкую кровать, застеленную ослепительно белым бельём, тяжёлое стёганое одеяло, прижатое к матрасу, чтобы не скользило во время качки, небольшой рундук для вещей и складной столик, привинченный к полу. На столике в хрустальной вазе стояли свежие цветы — капитан, лысый краснолицый мужчина с добрыми глазами, прислал их с поклоном, узнав, что на борту плывёт графиня Эшфорт.

— Я никогда не видела более уютной комнаты, — сказала Джулия своей горничной, молодой ирландке по имени Бриджит, которую мать настояла взять с собой. — Здесь даже лучше, чем в некоторых гостиницах, где мне доводилось останавливаться.

Бриджит, пухлая девушка с веснушчатым носом и вечно встревоженными глазами, только охала и вздыхала, раскладывая вещи по рундуку и то и дело крестясь при каждом особенно сильном ударе волны о борт. Она не любила воду, эта славная девушка, и всё её существо выражало глубочайшее недоумение: как можно радоваться тому, что тебя швыряет из стороны в сторону на этой ненадёжной деревянной скорлупе.

Но Джулия радовалась. Она радовалась так, как не радовалась ничему за последние несколько недель, полных сборов, прощаний и юридических формальностей. Выход в море всегда действовал на неё особенным образом, и это чувство, родившееся ещё в её прошлой жизни, когда она иногда выбиралась на яхтах в Средиземное море, теперь вернулось с новой, неожиданной силой. Там, в двадцать первом веке, яхты были огромными, блестящими игрушками для богатых, с кондиционерами, джакузи и командой молчаливых профессионалов. Здесь же, в девятнадцатом веке, море было настоящим, первозданным, и парусное судно, послушное воле ветра и волн, казалось ей живым существом, которое дышало, скрипело и несло её навстречу новой судьбе.

Она поднялась на палубу, когда судно уже вышло из бухты и взяло курс на восток. Ветер дул ровный, попутный, и белые барашки волн сверкали на солнце так ослепительно, что приходилось щуриться. Чайки, эти вечные спутники моряков, с криками носились над мачтами, то поднимаясь в самое небо, то падая почти к самой воде, и Джулия смотрела на них, и ей казалось, что она сама так же свободна, как эти птицы.

«Отпуск продолжается, — подумала она, улыбаясь ветру. — Всё, что случилось до этого — подписание контракта, прощание с сёстрами, слёзы матери — это было лишь предисловие. А настоящее приключение начинается только сейчас».

Она провела на палубе почти весь день, несмотря на протесты Бриджит, которая боялась, что госпожа простудится или упадёт за борт. Джулия наблюдала, как матросы ловко управляются с такелажем, слушала, как капитан рассказывает о морских течениях и опасных рифах, и чувствовала себя частью чего-то большого и древнего, как само это море. Ей нравилось, как паруса наполняются ветром и хлопают, словно крылья гигантской птицы. Ей нравился солёный вкус на губах и то, как солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, превращает воду в жидкое золото.

Когда наступил вечер и небо окрасилось в нежные розовые и лиловые тона, она спустилась в каюту, чувствуя приятную усталость во всём теле. Бриджит помогла ей переодеться в чистое платье, подала горячий бульон и свежий хлеб, и Джулия ела с аппетитом, которого за ней давно не замечали. Море, ветер и солнце сделали своё дело — она была жива, здорова и полна сил, как никогда прежде.

Ночью, лёжа в узкой кровати и слушая, как вода шепчет за бортом, она думала о Лондоне. Она была в этом городе в своей прошлой жизни — прилетала на деловую конференцию, которая длилась три дня и оставила в памяти лишь бесконечные переговорные, номера в дорогих отелях и такси, которые вечно стояли в пробках. Лондон тогда показался ей огромным, шумным, немного грязным, но величественным в своей древней, неторопливой красоте. Она гуляла по набережной Темзы, смотрела на Биг-Бен, и думала о том, что этот город, построенный из камня и кирпича, переживёт столетия и почти не изменится.

Теперь она возвращалась туда в другом качестве — не как туристка и не как менеджер в короткой командировке, а как жена одного из самых знатных людей Англии. Эта мысль одновременно воодушевляла и пугала её, но страха, настоящего, липкого страха, она не чувствовала. Только любопытство и лёгкое, щекочущее нервы ожидание.

В Дувре они сошли на берег, и Джулия была поражена тем, насколько оживлённым и деловым оказался этот портовый город. Крики носильщиков, грохот телег, запах рыбы, угля и чего-то сладкого, похожего на патоку — всё это обрушилось на неё, едва она ступила на каменную набережную. Мистер Харгрейвз, предусмотрительный как всегда, уже ждал её с наёмной каретой — просторной, хотя и не роскошной, с кожаными сиденьями и занавесками на окнах, которые можно было задёрнуть от любопытных взглядов.

— До Лондона ехать весь день, миледи, — сообщил он, усаживаясь напротив. — Я позаботился о том, чтобы мы останавливались в лучших трактирах по пути, и с вашим комфортом, надеюсь, не возникнет проблем.

Джулия кивнула, не слушая его подробных объяснений о смене лошадей и маршрутах, которые он выбрал. Её взгляд был прикован к окну, за которым проплывали английские пейзажи — аккуратные поля, разделённые живыми изгородями, стада овец, белые домики с соломенными крышами, деревья, которые только начинали покрываться первой летней зеленью. Всё это было красиво, но как-то слишком чинно, слишком приглаженно по сравнению с дикой, первозданной красотой ирландского побережья, которое она оставила позади.

Лондон встретил их к вечеру, и даже сквозь занавески, даже в тускнеющем свете уходящего дня Джулия сразу поняла, что они въехали в город. Воздух переменился. Исчезла сладковатая свежесть полей и лесов, и вместо неё появился густой, почти осязаемый запах дыма, угля, конского навоза и чего-то ещё кислого, что могло быть только дыханием тысяч людей, запертых в каменных стенах.

Она отодвинула занавеску и выглянула наружу, и то, что она увидела, заставило её сердце биться быстрее — не от страха, а от узнавания. Лондон изменился меньше, чем она ожидала. Те же грязные мостовые, по которым с грохотом катились бесчисленные экипажи — от изящных кэбов до тяжёлых грузовых фургонов, запряжённых медлительными ломовыми лошадьми. Тротуары, заполненные пешеходами в самых разных нарядах — от засаленных кепок трубочистов до цилиндров джентльменов. Крики разносчиков, ржание лошадей, свистки полисменов — всё это сливалось в единый, оглушающий гул, который, тем не менее, имел свою странную, хаотичную мелодию.

Дома, которые они проезжали, поначалу были тесными и мрачными — трёхэтажные кирпичные коробки с закопчёнными фасадами и узкими, похожими на щели, окнами. Но чем дальше они углублялись в город, тем выше и величественнее становились здания. Вот промелькнули колонны какого-то общественного здания, вот показалась церковь с изящным шпилем, устремлённым в серое, подёрнутое смогом небо. Джулия узнавала этот город. Она была здесь почти двести лет спустя, и тогда он был таким же — огромным, суетливым, немного вульгарным в своём стремлении казаться богаче, чем есть на самом деле, и одновременно величественным в своей древней, несгибаемой гордости.

Только вместо автобусов, которые она помнила, по улицам двигались омнибусы, запряжённые лошадьми, а вместо такси сновали шустрые кэбы, и возницы, восседавшие на козлах, отпускали шутки и ругательства.

— Мы почти приехали, миледи, — сказал мистер Харгрейвз, выглянув в окно. — Граф велел разместить вас в его лондонском доме на Гросвенор-сквер. Это один из лучших адресов в городе, уверяю вас.

Гросвенор-сквер оказался именно таким, как она и представляла: тихая, зелёная площадь, окружённая высокими, безупречно выстроенными домами из светлого камня. Здесь не было слышно того оглушительного шума, который царил на главных улицах города. Воздух был чище, а на мостовой не валялся мусор — похоже, за порядком здесь следили особенно тщательно. Экипажи, которые попадались навстречу, были дорогими и блестящими, а лакеи на запятках носили ливреи с гербами, и вся эта картина дышала той тихой, уверенной роскошью, которая не нуждается в громких объявлениях о своём богатстве.

Карета остановилась перед домом, который был, пожалуй, самым большим на площади. Три этажа, не считая цокольного, широкие окна с ажурными решётками, массивная дубовая дверь с бронзовым молотком в виде львиной головы — всё это выглядело внушительно и даже немного пугающе. Джулия перевела дыхание, поправила шляпку, которую немного сбил ветер, и позволила мистеру Харгрейвзу помочь ей выйти из кареты.

Дверь открылась прежде, чем они успели постучать. Дворецкий — высокий, седой, с лицом, которое могло служить иллюстрацией к слову «невозмутимость» — поклонился с той безупречной выправкой, которая вырабатывается десятилетиями службы в лучших домах Англии.

— Леди Эшворт, — произнёс он ровным, бесцветным голосом. — Его светлость ожидает вас в малой гостиной. Не угодно ли вам проследовать за мной?

Леди Эшворт. Джулия ещё не привыкла к этому обращению, и оно прозвучало для неё как-то чуждо, словно относилось не к ней, а к какой-то другой женщине, более взрослой и важной. Но она не подала виду, лишь кивнула с тем спокойным достоинством, которое выработала в себе за годы управления людьми, и последовала за дворецким вглубь дома.

Интерьеры поражали своим великолепием, но это было великолепие сдержанное, почти холодное. Высокие потолки с лепниной, стены, обитые шёлком глубокого бордового цвета, паркетные полы, натёртые до зеркального блеска, картины в тяжёлых рамах, изображавшие, вероятно, предков графа — суровых мужчин в париках и женщин в пышных платьях с высокими причёсками. Везде чувствовалась рука человека, который ценит качество и традиции, но не терпит излишеств и сантиментов. Это был дом, в котором всё было подчинено порядку и иерархии, и Джулия вдруг почувствовала себя маленькой и неуместной в своём простом дорожном платье, среди этой вековой, накопившейся за столетия роскоши.

Дворецкий открыл перед ней дверь в малую гостиную и объявил:

— Леди Эшворт, милорд.

И Джулия вошла.

Комната была небольшой по меркам этого дома, но всё равно просторной и светлой благодаря высоким окнам, выходившим в небольшой внутренний сад. В камине, несмотря на не слишком холодный вечер, горел огонь, и его живой, трепещущий свет смешивался с мягким желтоватым свечением масляных ламп, создавая уютную, почти интимную атмосферу. Мебель — диваны и кресла с изогнутыми ножками, обтянутые тёмно-зелёным бархатом, — была расставлена так, чтобы располагать к беседе, но Джулия не успела рассмотреть детали, потому что всё её внимание приковал к себе человек, стоявший у камина.

Он был именно таким, как на портрете, и в то же время совершенно другим. Портрет передавал черты, но не передавал жизни — той особенной, пугающей и притягательной жизни, которая теперь билась в каждом его движении. Чёрные волосы, чуть длиннее, чем было принято, падали на высокий лоб, и в их блеске отражались огоньки камина. Тёмные глаза, которые на портрете казались просто тёмными, сейчас были живыми и пронзительными, и они смотрели на неё — скользнули по лицу, задержались на платье, оценили причёску и вернулись к лицу, словно ища в нём изъяны.

Он был красив. Джулия признала это сразу, безоговорочно, с той бесполезной честностью, которая иногда посещает женщин перед лицом мужской красоты. Но красота его была холодной, как зимнее солнце, и в ней не было ни капли тепла. Высокие скулы, тонкий нос с лёгкой горбинкой, губы, которые сейчас были чуть приоткрыты в насмешливой полуулыбке, — всё это складывалось в образ человека, который привык судить и выносить приговоры, не тратя времени на оправдания.

Он держал в руке бокал с чем-то янтарным — вероятно, бренди, и лёгкий аромат дорогого одеколона доносился до неё даже с расстояния в несколько шагов. Он не сделал ни одного движения ей навстречу, не поклонился, не улыбнулся. Он просто стоял, прислонившись плечом к каминной полке, и смотрел на неё так, будто она была забавной безделушкой, которую принесли ему на потеху.

— Итак, — произнёс он наконец, и голос его — низкий, чуть хрипловатый, с той ленивой интонацией, которая бывает у людей, которым никогда не приходилось повышать голос, чтобы быть услышанными, — так это вы и есть моя ирландская жена.

Слово «ирландская» прозвучало не как географическое уточнение, а как почти оскорбление, как клеймо, которое ставили на товаре низшего сорта. Джулия почувствовала, как внутри неё что-то сжалось, но не от страха — от холодной, трезвой злости. Она знала, что её акцент будет вызывать насмешки, что её происхождение будет казаться этим людям недостаточно аристократичным, но она не ожидала, что муж встретит её с таким открытым, неприкрытым презрением в первый же вечер.

Она выпрямила спину, подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза, не опуская взгляда. В конце концов, она была менеджером, который вёл переговоры с людьми намного более опасными, чем этот надменный аристократ, и она не собиралась позволять ему запугать её при первой же встрече.

— А вы, должно быть, мой муж, которого я не удостоилась чести видеть на нашей свадьбе, — ответила она ровным, спокойным голосом, в котором, однако, слышалась та самая сталь, которая когда-то помогала ей выигрывать самые трудные переговоры. — Должна признаться, портрет, который мне показали, не передаёт всей... выразительности вашего лица.

Граф медленно поднял одну бровь, и на его губах заиграла та самая насмешливая улыбка, которая, как Джулия начала догадываться, была его обычным выражением.

— А вы умеете держать удар, — заметил он, отпивая глоток из бокала. — Это похвально для особы вашего... происхождения. Однако боюсь, вам придётся научиться не только держать удар, но и понимать, когда лучше промолчать.

Он поставил бокал на каминную полку и сделал шаг к ней, и теперь она могла разглядеть его лучше — широкие плечи, обтянутые безупречным чёрным сюртуком, тонкие, аристократичные пальцы без единого кольца, и запах чего-то чистого и свежего, как дождь над лугом. Этот запах сбивал с толку, противоречил его холодным глазам и насмешливому тону, и Джулия почувствовала лёгкое головокружение, которое тут же подавила усилием воли.

— Я всегда говорю то, что думаю, милорд, — сказала она, не отступая ни на шаг. — И если это будет для вас проблемой, то нам лучше узнать об этом сейчас, чем через год взаимного недовольства.

Граф замер, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Он, вероятно, ожидал увидеть испуганную провинциалку, которая будет мямлить и краснеть от каждого его слова, а вместо этого перед ним стояла девушка с прямым взглядом и спокойной улыбкой, которая почему-то не исчезала с её губ, несмотря на всю его холодность.

— Взаимного недовольства, — повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. — Что ж, леди Эшворт, вы хотя бы не глупы. Это уже кое-что.

Он развернулся и отошёл к окну, спиной к ней, и этот жест был таким явным, таким демонстративным в своём пренебрежении, что Джулия наконец поняла: её отпуск кончился. Не тогда, когда она подписывала контракт, и не тогда, когда прощалась с сёстрами на ирландском берегу. Он кончился здесь, в этой красивой холодной комнате, в этот самый момент, когда её муж, красивый, как падший ангел, повернулся к ней спиной, давая понять, что аудиенция закончена, а она может идти.

Она медленно выдохнула, чувствуя, как внутри неё поднимается та самая решимость, которая когда-то сделала её успешным менеджером. Пусть этот надменный граф считает её никем, пусть смотрит свысока на её акцент и её манеры. Она покажет ему, на что способна девушка из Ирландии, которая умерла в двадцать первом веке и воскресла в девятнадцатом, чтобы начать всё заново. Она не сдастся. Не сейчас. Не ему.

— Если вы закончили меня рассматривать, милорд, — сказала она всё тем же спокойным, ровным голосом, — то я бы хотела, чтобы меня проводили в отведённые мне покои. Дорога была долгой, и я очень устала.

Граф медленно повернулся, и на его лице снова застыла та же насмешливая полуулыбка, которая, как догадывалась Джулия, была его щитом от мира.

— Ваши покои, сударыня, находятся в восточном крыле, — сказал он. — Там вам будет удобно. И не беспокойтесь, я не стану вас тревожить. Вы совершенно не в моём вкусе.

Последние слова он произнёс так легко, будто говорил о погоде или о качестве вина, и в этой лёгкости было больше оскорбления, чем в любых грубых словах. Джулия почувствовала, как кровь прилила к её щекам, но она заставила себя улыбнуться — холодно, вежливо, так, как улыбаются люди, которые знают себе цену и не нуждаются в чужом одобрении.

— Это взаимно, милорд, — ответила она и, не дожидаясь его ответа, развернулась и вышла из гостиной, оставив графа одного в комнате с бокалом в руке и странным, непонятным выражением на красивом лице.