Глава 14

Визит леди Маргарет случился в один из тех холодных, промозглых декабрьских дней, когда лондонский туман проникает повсюду — в дома, в кареты, в души людей, заставляя их чувствовать себя оторванными от реальности, парящими в каком-то странном, полусонном состоянии между явью и кошмаром. Джулия сидела у камина с книгой в руках, которую не читала, потому что мысли её были далеко — в суде, где после Рождества должно было решиться её дело, и в Ирландии, где сёстры ждали её возвращения, и в том странном, новом мире, который открывался перед ней благодаря знакомству с Себастьяном Келли, который с каждым днём становился всё более важной частью её жизни. Когда дворецкий доложил о приходе леди Маргарет, Джулия не удивилась — она знала, что рано или поздно эта встреча должна состояться, потому что кузина графа, при всей своей гордости и обиде, не могла оставаться в стороне, когда её семья стояла на краю пропасти.

Леди Маргарет вошла в гостиную медленно, как человек, который идёт навстречу неизбежному, но не знает, как смягчить удар. Она выглядела старше, чем при их последней встрече, — морщины вокруг глаз стали глубже, плечи опустились, и в её взгляде, прежде таком живом и остром, появилась та особая, тяжёлая усталость, которая бывает у людей, когда они видят, как рушится всё, что они строили годами, и не могут ничего с этим поделать. Она была одета в тёмно-фиолетовое платье из тяжёлого шёлка, которое шло к её седеющим волосам и бледной коже, и в её руках был небольшой ридикюль из крокодиловой кожи, который она нервно теребила, не зная, с чего начать разговор.

— Леди Эшворт, — сказала она, и её голос, обычно такой твёрдый и уверенный, сейчас звучал глухо, почти умоляюще, — я пришла просить вас о милости. Не для себя — для семьи, которая, как вы знаете, всегда относилась к вам с уважением, даже если Роберт был слеп и глуп. Ваш иск разорит не только его, но и всех нас. Таких денег нет ни у графа, ни у его брата, ни у кого-либо из нашего рода. Если вы добьётесь своего, мы потеряем всё — дома, земли, нам останется только право называться именем, которое было с нашей семьей на протяжении веков.

Джулия поднялась с кресла и жестом пригласила гостью сесть, но сама не села, оставшись стоять у камина, где огонь метался и трепетал, отбрасывая причудливые тени на стены. Она смотрела на леди Маргарет, и в её душе боролись два чувства — жалость к этой женщине, которая была так добра к ней в самые трудные дни, и холодная, твёрдая решимость не отступать от того, что она считала справедливым.

— Леди Маргарет, — сказала она, и её голос прозвучал мягко, но твёрдо, как голос человека, который принял решение и не намерен его менять, — я понимаю вашу боль, и мне жаль, что вы страдаете из-за того, что сделал ваш кузен. Но я не могу отозвать иск. Я не могу отказаться от того, что принадлежит мне по праву. Я требую только своё — те деньги, которые я принесла в этот брак, и компенсацию за унижения, которые я претерпела. Если ваш род не может заплатить эту сумму, значит, ваш род живёт не по средствам и давно нуждается в том, чтобы кто-то сказал ему правду.

Леди Маргарет покачала головой, и на её глазах выступили слёзы — не театральные, не наигранные, а настоящие, горькие слёзы женщины, которая видит, как рушится её мир, и не знает, как его спасти.

— Вы жестоки, дитя, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я не ожидала от вас такой жестокости. Я думала, вы — добрая, чуткая девушка, которая понимает, что в этом мире не всё измеряется деньгами. Но вы требуете денег, как ростовщик, и не думаете о том, что за этими деньгами стоят судьбы людей, их дома, их будущее, их дети.

Джулия подошла к ней, села рядом и взяла её за руку — холодную, дрожащую руку, которая когда-то так тепло сжимала её собственную, — и посмотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Леди Маргарет, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась сталь, — я не жестока. Я просто устала быть жертвой. Ваш кузен взял мои деньги, потратил их на свою любовницу, отослал меня в ссылку, унижал и оскорблял при каждой встрече. Он не думал о моей судьбе, о моём будущем, о моих сёстрах, которые ждут меня в Ирландии и чья репутация зависит от моего статуса. Почему я должна думать о его судьбе? Почему я должна жалеть тех, кто не пожалел меня?

Леди Маргарет молчала долго, глядя на огонь в камине, и её лицо, освещённое неровным, трепещущим светом, казалось высеченным из камня.

— Вы не отступитесь? — спросила она наконец, и в её голосе не было надежды — только горькое, беспомощное принятие неизбежного.

— Нет, — ответила Джулия. — Не отступлюсь.

Леди Маргарет поднялась, поправила платье и направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась, и в её взгляде было столько боли, столько разочарования, что Джулия почувствовала, как её сердце сжалось от неожиданной, нежеланной жалости.

— Да поможет вам Бог, леди Эшворт, — сказала кузина графа, и её голос прозвучал как благословение и как проклятие одновременно. — Вы победите, я знаю. Но помните: победа, добытая ценой чужого несчастья, редко приносит счастье тому, кто её одержал. И ещё одно, дитя. Вы думаете, что знаете всё об этой семье, но вы не знаете главного. Вы сами будете виноваты в том, что с вами случится. Запомните мои слова.

Она вышла, и Джулия, оставшись одна, долго сидела у камина, глядя на огонь и думая о том, что сказала ей эта мудрая, усталая женщина. Последние слова леди Маргарет звучали в её голове как загадка, как предупреждение, как туманное пророчество, смысл которого она не могла разгадать. «Вы сами будете виноваты», — сказала она, и в этих словах было столько уверенности, столько горечи, столько того, что Джулия не могла понять, но что заставило её сердце биться быстрее от смутной, неопределённой тревоги.

Прошло несколько дней и неожиданно для Джулии случился ещё один визит. Однажды днем, когда Джулия собиралась пить чай, слуга, нанятый для охраны, доложил о приходе виконта Эверса, брата графа Эшворта. Джулия удивилась — она знала, что Джордж давно в Лондоне, но не ожидала, что он решит навестить её, особенно после того, как газеты с таким усердием обсуждали её скандальный процесс, а её репутация была подорвана романом с Себастьяном Келли, о котором судачил весь город.

Виконт вошёл в гостиную с той лёгкой, почти небрежной грацией, которая была его отличительной чертой, и Джулия, увидев его, не могла не отметить, как он хорош собой — чёрные, как смоль, волосы, которые вились на висках, ярко-зелёные глаза, которые смотрели на неё с открытым, искренним восхищением, лёгкая, мальчишеская улыбка, которая располагала к себе с первой минуты. Он был одет в модный, но не кричащий сюртук тёмно-синего цвета, и в его облике чувствовалась та особенная, легкомысленная элегантность, которая бывает у людей, привыкших тратить деньги, не считая их, и не задумываться о том, что будет завтра.

— Дорогая леди Эшворт, — сказал он, склоняясь к её руке и задерживаясь в этом жесте дольше, чем того требовали приличия, — я надеюсь, вы не прогоните меня. Я знаю, что мой брат вёл себя непростительно, и что у вас есть все основания ненавидеть нашу семью. Но я не он, и я пришёл не как враг, а как человек, который давно хотел познакомиться с вами поближе и наконец нашёл для этого смелость.

Джулия, которая всё ещё была под впечатлением от разговора с леди Маргарет, смотрела на него настороженно, но не враждебно. В этом молодом человеке, брате того, кто сделал её жизнь невыносимой, было что-то притягательное — его улыбка, его голос, его манера держаться, которая была такой естественной и непринуждённой, что трудно было не ответить на неё невольной симпатией.

— Милорд, — сказала она, жестом приглашая его сесть, — я не знаю, зачем вы пришли, и какие у вас намерения. Но я должна предупредить вас: если вы надеетесь уговорить меня отозвать иск, вы зря теряете время. Я не отступлюсь от своего решения, даже если вся ваша семья будет умолять меня об этом на коленях.

Виконт рассмеялся, звонко, молодо, беззаботно, и в этом смехе было столько жизни, столько радости, столько света, что Джулия, которая давно уже отвыкла от таких звуков, почувствовала, как её собственное настроение поднимается, как тучи, затянувшие её душу, начинают понемногу рассеиваться.

— Боже упаси, леди Эшворт, — сказал он, откидываясь на спинку кресла и глядя на неё с лёгкой, добродушной усмешкой, — я не собираюсь уговаривать вас отозвать иск. Мой брат сам виноват в том, что с ним происходит, и я не намерен вмешиваться в его дела. Я пришёл, потому что мне интересна вы — не ваши деньги, не ваш процесс, не ваши проблемы, а именно вы, как женщина, как личность, как человек, который, несмотря на все трудности, сохранил достоинство и чувство юмора. Я слышал о вас так много, что мне захотелось увидеть вас своими глазами и поговорить с вами, как с обычным человеком, а не как с героиней газетных хроник.

Он говорил так искренне, так открыто, так беззаботно, что Джулия невольно смягчилась и даже улыбнулась в ответ. Не той холодной, вежливой улыбкой, которую она привыкла использовать как оружие, а настоящей, тёплой улыбкой, которая давно уже не появлялась на её лице.

— Хорошо, милорд, — сказала она, — я верю вам. Но предупреждаю: если я замечу, что вы пытаетесь меня обмануть или использовать, вы пожалеете об этом. Я уже показала всему Лондону, на что способна, когда меня провоцируют. Не заставляйте меня показывать это снова.

Виконт рассмеялся и поднял руки вверх, как бы сдаваясь, и этот жест, такой мальчишеский, такой наивный, вызвал у Джулии новую волну симпатии.

В следующие недели они начали встречаться: сначала в музеях, куда виконт пригласил её посмотреть новую выставку итальянской живописи, потом в кафе, потом в парке, и Джулия с удивлением обнаружила, что ей нравится проводить время с этим весёлым, беззаботным молодым человеком, который, казалось, не умел грустить и не хотел этому учиться. Он рассказывал ей о Париже, где провёл последние годы, о своих друзьях, о своих приключениях, и в его рассказах было столько юмора, столько самоиронии, столько лёгкого, почти детского отношения к жизни, что Джулия, которая привыкла к серьёзности и напряжению, чувствовала, как её собственные проблемы отступают на второй план, становятся меньше и незначительнее, теряя свою пугающую остроту.

Она почти влюбилась в него, или ей так казалось, потому что он был таким непохожим на всех, кого она знала, таким лёгким, таким приятным, таким понимающим. Она удивлялась тому, как у графа, этого холодного, надменного человека, мог быть такой брат — весёлый, добрый, внимательный, способный слушать и слышать, способный смеяться над собой и не принимать жизнь слишком серьёзно. Газеты, конечно, не замедлили заметить их общение, и заголовки один за другим сообщали читателям о том, что леди Эшворт нашла новое утешение в обществе брата своего мужа, что она не теряет времени даром и уже строит планы на будущее, не дождавшись даже развода.

Джулия читала эти статьи, и её охватывало всё более сильное раздражение — она не понимала, почему люди так интересуются её личной жизнью, почему каждый её шаг обсуждается и осуждается, почему её пытаются выставить в самом неприглядном свете, приписывая ей те намерения, которых у неё не было. Но виконт, когда она жаловалась ему на газеты, только смеялся и говорил, что это всё ерунда, что публика всегда будет судачить, главное, чтобы ей было хорошо и чтобы она не обращала внимания на пустые сплетни. И она верила ему, верила каждому слову, каждой улыбке, каждому взгляду, который он бросал на неё с таким открытым, искренним восхищением.

Бриджит, которая видела всё это своими глазами, пыталась её предупредить.

— Миледи, — сказала она однажды, когда Джулия возвращалась после очередной прогулки с виконтом, её щёки горели от свежего воздуха и счастья, — я не доверяю этому человеку. Он слишком хорош, чтобы быть настоящим. Он говорит то, что вы хотите слышать, он улыбается, когда вы улыбаетесь, он соглашается с каждым вашим словом. Разве так бывает? Разве настоящий человек не может иметь своего мнения? Разве он не спорит, не сомневается, не возражает иногда?

Джулия посмотрела на неё с выражением, в котором смешивались удивление и лёгкое раздражение.

— Бриджит, ты слишком подозрительна, — сказала она, снимая перчатки и бросая их на столик. — Не все люди такие, как те, кого ты знала раньше. Виконт добр, искренен, и он ни разу не дал мне повода сомневаться в нём. Может быть, ты просто не привыкла к тому, что кто-то относится ко мне хорошо без всякой выгоды для себя?

Бриджит вздохнула, но спорить не стала, потому что знала свою госпожу — когда та что-то вбивала себе в голову, переубедить её было невозможно.

Газеты между тем продолжали свою грязную работу. Общественное мнение, которое ещё недавно было на стороне Джулии, которая боролась за свои права и свою свободу, начало медленно, но неуклонно меняться. Журналисты, которые ещё вчера писали о ней как о героине, сегодня изображали её как женщину лёгкого поведения, которая не уважает ни брак, ни общественные устои, которая крутит романы с женихом (с авантюристом, как они называли Себастьяна Келли, поминая его ирладское происхождени) и одновременно флиртует с братом своего мужа. Имя графа, напротив, стали произносить с сочувствием — бедный муж, которого так позорно обманывает жена, который вынужден терпеть её выходки, который стал жертвой коварной ирландской авантюристки, приехавшей в Англию за титулом и деньгами.

Джулия читала эти статьи, и ей становилось всё холоднее, всё страшнее. Она не понимала, как это произошло — ещё вчера она была героиней, а сегодня стала изгоем. Ещё вчера её поддерживали и восхищались ею, а сегодня её осуждали и презирали. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как та самая поддержка, на которую она рассчитывала, превращается в ненависть, и она не знала, что делать, и куда бежать, и как остановить этот процесс.

Себастьян, который до сих пор был её главной опорой и утешением, начал меняться на глазах. Его ревность, которую она раньше принимала за проявление любви и страсти, становилась всё более навязчивой, всё более тяжёлой, всё более похожей на болезнь, которая разъедала его душу изнутри. Он устраивал ей сцены при каждой встрече, допрашивал, с кем она виделась, о чём говорила, почему так долго гуляла, почему не ответила на его записку.

— Вы не должны встречаться с ним, — сказал он однажды, когда они сидели в гостиной, и его голос, обычно такой мягкий и спокойный, сейчас звучал резко и требовательно. — Вы не должны быть с ним наедине. Вы не должны улыбаться ему. Вы не должны верить ни одному его слову. Этот человек — не тот, кем кажется. Он играет с вами, леди Эшворт. И вы слишком наивны, чтобы это понять.

Джулия смотрела на него, и в её глазах было столько разочарования, столько недоумения, что Себастьян, казалось, на мгновение опомнился и взял себя в руки.

— Вы ревнуете, — сказала она, и её голос прозвучал холодно, как лёд. — Вы ревнуете к человеку, который просто проявляет ко мне внимание, который не требует от меня ничего, кроме того, чтобы я была собой. Вы говорите, что он играет, но разве вы не играете? Разве ваши сцены ревности — это не игра? Разве ваши упрёки и подозрения — это не способ держать меня в узде, не давать мне дышать свободно?

Себастьян побледнел, и его голос, когда он заговорил, дрожал от гнева и обиды.

— Вы не понимаете, — сказал он, и его слова падали, как камни, тяжёлые и холодные. — Вы не хотите понимать, потому что вам нравится его внимание. Вам нравится, что он улыбается вам, что он говорит вам комплименты, что он смотрит на вас так, будто вы — центр вселенной. Но я говорю вам, леди Эшворт, этот человек опасен. Он знает, что делает. И вы пожалеете, если не перестанете ему верить. Все знают, кто он такой. Все знают, что он не тот, кем притворяется. Все, кроме вас.

— Все, кроме меня? — переспросила Джулия, и в её голосе прозвучала горечь. — А кто же эти «все», которые знают правду? Газетчики, которые пишут обо мне грязные статьи? Сплетники, которые обсуждают мою личную жизнь на каждом углу? Леди Маргарет, которая намекнула мне, что я сама буду виновата в том, что случится? Если это ваши «все», то я не хочу иметь с ними ничего общего.

Себастьян сжал кулаки, и его лицо, красивое и благородное, исказилось гримасой гнева и отчаяния.

— Вы не тому верите, леди Эшворт, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько искренности, столько той особенной, мужской уязвимости, которая заставляет сердце женщины сжиматься, — вы верите человеку, который не сказал ни одного слова правды с тех пор, как появился в вашей жизни. А я, я говорил вам только правду. Я говорил, что люблю вас. Я говорил, что хочу быть с вами. Я говорил, что никогда не предам вас. И что же? Вы бросаете меня ради человека, который улыбается вам в лицо, а за спиной, я уверен, плетёт интриги против вас.

Он повернулся и вышел, хлопнув дверью, и Джулия, оставшись одна, почувствовала, как её колени подкашиваются, и ей пришлось сесть на диван, чтобы не упасть. Она знала, что Себастьян ревнует, и знала, что ревность делает его жестоким и несправедливым, но слова его задели её больше, чем она хотела признаться.

Она подошла к окну и долго стояла, глядя на вечерний Лондон, где огни зажигались один за другим, как звёзды, падающие на землю, и думала о том, что ей делать. Общественное мнение было против неё, газеты писали грязные статьи, друзья отворачивались, а те, кто оставался, не могли прийти к согласию между собой. Она не знала, кому верить — весёлому, беззаботному виконту, который дарил ей радость и лёгкость, или ревнивому, требовательному Себастьяну, который говорил, что любит её, но каждым своим словом отталкивал её всё дальше.

Она знала одно — она не может больше жить в этой неопределённости, в этом напряжении, в этом ожидании того, что рано или поздно всё рухнет. Она должна что-то сделать. Но что? Отказаться от виконта, который стал для неё лучом света в этой тёмной, безнадёжной жизни? Перестать видеться с Себастьяном, который, несмотря на свою ревность, был единственным, кто поддерживал её с самого начала? Она не знала ответа, и это незнание было страшнее любых угроз, любых сплетен, любых газетных статей.

Она отошла от окна, позвала Бриджит и велела готовить чай, потому что чай, горячий и сладкий, был единственным лекарством, которое она могла себе позволить в этой ситуации.

— Всё будет хорошо, — сказала Бриджит, и её голос звучал тихо, но уверенно, как голос человека, который знает, что его госпожа сильнее, чем кажется. — Вы справитесь, миледи. Вы всегда справлялись. И сейчас справитесь.