Глава 15

Однако, несмотря на искреннее увлечение, с каждым новым днём поведение виконта начинало вызывать у Джулии всё более сложные, противоречивые чувства, в которых восхищение его лёгкостью и обаянием странным образом смешивалось с растущей, смутной тревогой, которую она не могла ни объяснить, ни подавить.

Он был везде — в суде, где она давала показания, на улице, когда она выходила из дома, в парке, где она гуляла с Бриджит, даже в тех местах, куда она заходила случайно, без всякого плана, словно он каким-то непостижимым образом знал её маршруты задолго до того, как она сама их выбирала. Эта навязчивость, поначалу казавшаяся ей проявлением искреннего интереса и симпатии, постепенно начинала её утомлять, и она ловила себя на том, что ищет глазами возможность улизнуть, остаться одной, побыть в тишине, где нет его улыбки, его комплиментов, его зелёных глаз, которые смотрели на неё с таким неподдельным, почти детским восхищением.

Бриджит, которая наблюдала за всем этим с растущей тревогой, не раз пыталась заговаривать с госпожой о том, что виконт слишком навязчив, что его внимание перестало быть приятным и стало походить на слежку, что его присутствие повсюду, куда бы ни пошла Джулия, не может быть простым совпадением.

— Миледи, — сказала она однажды, когда они возвращались из парка и виконт, раскланявшись, ушёл в противоположную сторону, но его взгляд, который он бросил на прощание, был таким долгим и пристальным, что Бриджит передёрнула плечами, — я не хочу вас пугать, но моё сердце чует недоброе. Этот человек задумал что-то, и это что-то не принесёт вам добра. Почему он постоянно рядом? Почему он появляется именно там, где вы? Почему он не оставляет вас ни на минуту?

Джулия, которая уже начала уставать от этих разговоров, отмахнулась, но в её голосе не было прежней уверенности.

— Бриджит, ты слишком подозрительна, — сказала она, но слова её прозвучали не так твёрдо, как раньше. — Виконт просто заботлив. Он хочет поддержать меня в трудную минуту. Он мой родственник, в конце концов, пусть и не по крови, а по браку. Разве это странно, что он хочет помочь?

Бриджит покачала головой, но спорить не стала, потому что видела, что её госпожа и сама начинает сомневаться, просто пока не готова признаться в этом даже себе.

Очередное судебное заседание, на которое Джулия пришла в сопровождении мистера Харгрейвза и, как всегда, — виконта, который занял место в первом ряду и смотрел на неё с таким выражением, от которого у неё по спине бежали мурашки, началось с неожиданного и неприятного сюрприза. Судья, пожилой лорд с добрыми, усталыми глазами, который вёл её дело с самого начала и который, как ей казалось, относился к ней с симпатией и пониманием, сегодня смотрел на неё строго, почти осуждающе, и его голос, когда он заговорил, звучал холодно и официально, как голос человека, который вынужден сказать неприятные вещи, но не может их не сказать.

— Леди Эшворт, — сказал он, и в его голосе не было той мягкости, которая была раньше, — я должен обратить ваше внимание на некоторые обстоятельства, которые не могут быть проигнорированы судом. Ваше поведение в последнее время вызывает вопросы. Вас часто видят в компании то одного мужчины, то другого — то с мистером Келли, то с виконтом Эверсом, братом вашего мужа. Газеты полны спекуляций на эту тему, и наше мнение, которое поначалу было на вашей стороне, начинает меняться.

Джулия, которая сидела на скамье для свидетелей, почувствовала, как её щёки заливает румянец — не от стыда, а от гнева, от несправедливости, от того, что её личная жизнь, которую она никому не позволяла обсуждать, становится предметом судебного разбирательства.

— Милорд, — сказала она, и её голос дрожал, хотя она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, — я не делаю ничего плохого. Виконт Эверс — мой родственник. Он брат моего мужа. Он помогает мне, поддерживает меня в трудную минуту, и я не вижу ничего предосудительного в том, что мы общаемся. Мистер Келли — мой друг, он был рядом со мной, когда я нуждалась в поддержке, и он имеет полное право находиться в моём обществе, как и любой другой человек, ибо мы не делаем ничего предосудительного, встречаясь только в общественных местах. Мне очень тяжело быть постоянно под прессом судебных разбирательств, и я нуждаюсь в друзьях, которые могут подбодрить меня добрым словом, и просто развлечь, чтобы я не проводила в слезах все свои дни.

Судья покачал головой, и его лицо, когда он смотрел на неё, выражало не столько осуждение, сколько сожаление — сожаление о том, что женщина, которая начинала так многообещающе, которая так смело боролась за свои права, теперь оказывается в центре скандала, который может разрушить всё, чего она добилась.

— Леди Эшворт, — сказал он, — я не говорю, что вы делаете что-то противозаконное. Но я говорю, что ваше поведение даёт повод для пересудов, а в вашем положении, когда каждое ваше слово и каждый ваш шаг рассматриваются под микроскопом, это недопустимо. Парламент, который будет принимать окончательное решение по вашему делу, обращает внимание на общественное мнение, и если это мнение будет против вас, ваш иск может быть отклонён, даже если по существу вы правы. Я советую вам быть осторожнее. Я советую вам подумать о том, как ваши действия выглядят со стороны.

Не успел он закончить, как с верхних рядов, где сидели зрители, пришедшие поглазеть на скандальный процесс, раздался женский голос — резкий, злой, полный той особенной, женской жестокости, которая бывает страшнее мужской.

— Позор! — крикнула какая-то дама в роскошной шляпке, и её слова подхватили другие — сначала одна, потом вторая, потом целый хор голосов, которые сливались в единый, нестройный, но от этого не менее пугающий ропот. — Позор! Гулящая! Бесстыжая! Она опозорила своего мужа, а теперь крутит с его братом!

Джулия оглянулась и увидела их лица — искажённые злобой, полные ненависти, лица женщин, которые смотрели на неё так, будто она была не женщиной, которая борется за свои права, а врагом, которого нужно уничтожить. Мужчины, сидевшие в зале, вели себя сдержаннее — они молчали, хмурились, отводили взгляды, но в их молчании было не сочувствие, а скорее осуждение, которое было страшнее любых криков, потому что оно было осознанным и холодным.

Судья постучал молоточком, призывая к порядку, но шум не утихал, и Джулия, сидя на скамье, чувствовала, как её охватывает волна дурноты, как темнеет в глазах, как земля уходит из-под ног. Она не ожидала этого — она знала, что газеты пишут о ней гадости, знала, что общественное мнение меняется, но чтобы вот так, в открытую, при свидетелях, её называли бесстыжей женщиной — этого она не могла предвидеть.

Она смотрела на этих женщин, красивых, богатых, хорошо одетых, и не понимала, почему они так ненавидят её, почему они желают ей зла, почему они радуются её унижению. Разве она сделала им что-то плохое? Разве она отняла у них мужей или состояния? Разве она оскорбила их или обидела? Она просто хотела быть свободной, просто хотела вернуть свои деньги, просто хотела жить так, как считала нужным, не оглядываясь на чужое мнение. И за это её травили, как дикого зверя, как преступницу, как женщину, не достойную уважения.

Виконт, сидевший в первом ряду, не двигался с места, и его лицо, когда Джулия взглянула на него, было спокойным и даже слегка удивлённым, как будто он не понимал, что происходит, или делал вид, что не понимает. Он не встал, не защитил её, не сказал ни слова в её оправдание — он просто сидел и смотрел куда-то вперед, и в его зелёных глазах, которые ещё минуту назад горели восхищением, сейчас было что-то другое — что-то, что Джулия не могла определить, но что заставило её сердце сжаться от нехорошего предчувствия.

Судья наконец восстановил порядок, объявил перерыв, и Джулия, выйдя из зала в сопровождении мистера Харгрейвза и Бриджит, чувствовала, как её колени дрожат, а руки трясутся так сильно, что она не может застегнуть перчатки.

— Миледи, — сказал мистер Харгрейвз, его лицо было мрачным и озабоченным, — нам нужно поговорить. Ваше поведение действительно начинает вредить вашему делу. Я не говорю, что вы делаете что-то неправильно, но я говорю, что вы должны быть осторожнее. Виконт — не тот человек, с которым стоит появляться на публике так часто, особенно после того, что пишут газеты.

Джулия кивнула, не говоря ни слова, и в её душе, на дне, где-то очень глубоко, зародилось то холодное, липкое чувство, которое она испытывала только раз в жизни — когда поняла, что её муж презирает её и что она совершенно одна в этом жестоком, чужом мире.

В следующие дни виконт, словно назло или будто выполняя какой-то тайный приказ, стал появляться рядом с ней ещё чаще, чем раньше. Он ждал её у дверей суда, провожал до дома, приходил с визитами, присылал цветы и записки, и его галантность, его улыбки, его комплименты, которые раньше так радовали Джулию, теперь вызывали у неё смутную, растущую тревогу. Его глаза горели, когда он смотрел на неё, но в этом огне было что-то нездоровое, что-то пугающее, что-то такое, от чего ей хотелось отвести взгляд и уйти, спрятаться, закрыться от этого человека, который казался ей сначала таким добрым и безобидным.

Однажды, когда они гуляли в парке и виконт в очередной раз взял её под руку, не спрашивая разрешения, Джулия остановилась, высвободила руку и посмотрела на него прямо, в упор, стараясь не показать, как ей страшно.

— Милорд, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она сама ожидала, — я должна спросить вас. Что вы задумали? Зачем вы постоянно рядом со мной? Зачем вы появляетесь везде, куда бы я ни пошла? Зачем вы смотрите на меня так, будто я — ваша добыча, а вы — охотник?

Виконт улыбнулся — той самой лёгкой, беззаботной улыбкой, которая когда-то так нравилась ей, а теперь казалась почти оскалом.

— Что я задумал, леди Эшворт? — переспросил он, и его голос звучал тихо, почти мурлыкающе, как у кота, который играет с мышью, прежде чем нанести решающий удар. — А что может задумать мужчина, который видит перед собой прекрасную женщину, умную, смелую, независимую? Может быть, я хочу завоевать ваше сердце? Может быть, я хочу, чтобы вы забыли о моём брате и посмотрели на меня? А может быть, я просто выполняю свой долг и пытаюсь быть полезным? Как вам кажется, леди Эшворт, что из этого правда?

Джулия смотрела на него, и в её душе боролись два чувства — желание верить ему, потому что её сердце, измученное одиночеством и предательством, жаждало тепла и внимания, и холодный, трезвый голос разума, который говорил ей, что этот человек опасен, что он лжёт, что за его улыбкой скрывается что-то страшное.

— Я не знаю, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я не знаю, чему верить. Но я знаю одно: я устала. Я устала от всего этого — от судов, от сплетен, от людей, которые смотрят на меня как на врага. Я хочу, чтобы это закончилось. Я хочу покоя. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Виконт наклонился к ней, и его лицо было так близко, что она чувствовала тепло его дыхания, видела, как расширились его зрачки, как напряглись мышцы на скулах.

— Всё закончится, леди Эшворт, — сказал он, и его голос прозвучал почти ласково, почти нежно, но в этой нежности было что-то зловещее, как в затишье перед бурей. — Всё закончится. Так или иначе. Но если сейчас вам нужно побыть одной, я оставлю вас.

Он поклонился и ушёл, оставив её стоять посреди аллеи, и Джулия, глядя ему вслед, чувствовала, как её сердце колотится где-то у горла, а в голове кружатся мысли, быстрые, тревожные, бессвязные, как осенние листья, гонимые ветром.

Виконт не появлялся два дня, и Джулия начала скучать по нему, оказавшись снова в вакууме своего одиночества. Она не знала, чем себя занять, не знала, куда сходить, и о чем думать. Она привыкла, что виконт Эверс брал все это на себя - искал для неё развлечения, просто был рядом, занимая её ум разговорами, подбадривая её своим весельем. Она уже жалела, что обидела его и готова была послать ему записку с извинениями, когда Бриджит доложила, что явился мистер Себастьян Келли. Взволнованный, бледный, с горящими глазами, он появился на на пороге её комнаты, и Джулия поняла, вместо лёгких и ни к чему не обязывающих разговоров с виконтом, сейчас будет очередная сцена, очередные упрёки, очередная ревность, которая утомляла её всё больше и больше.

— Леди Эшворт, — сказал Себастьян, не дожидаясь приглашения войти, и его голос звучал напряжённо, как натянутая струна, — я не могу больше молчать. Я должен сказать вам то, что давно уже должен был сказать. Я люблю вас. Я люблю вас с того самого дня, как увидел в суде. И я хочу, чтобы вы знали: я сделаю вам предложение официально, как только вы получите развод, если вы, конечно, согласны.

Он замолчал, переводя дыхание, и Джулия, которая стояла у окна, спиной к нему, не повернулась, замерев, потому что не хотела, чтобы он видел её лицо, совершенно растерянное.

— Я знаю, что сейчас не лучшее время, — продолжил он, делая шаг к ней, — и я знаю, что моя ревность утомляет вас. Но я ревную, потому что боюсь потерять вас. Потому что вы — всё, что у меня есть. Потому что без вас моя жизнь пуста и бессмысленна. И я не могу смотреть, как вы проводите время с этим человеком, который, я уверен, не желает вам добра. Он играет с вами, леди Эшворт. Он использует вас для своих целей. И когда он добьётся своего, он бросит вас, как ненужную вещь.

Джулия медленно повернулась и посмотрела на него, и в её взгляде было столько той особенной, женской беспомощности, которая возникает, когда понимаешь, что не можешь дать человеку то, чего он от тебя ждёт.

— Себастьян, — сказала она, и впервые назвала его по имени, и это имя, произнесённое её голосом, прозвучало мягко, почти нежно, но в этой нежности не было той любви, которую он хотел бы услышать, — я не могу ответить вам сейчас. Я не могу думать о будущем, когда настоящее так тяжело. Я не могу принимать решения, когда меня разрывают на части суды, газеты, общественное мнение. Дайте мне время. Я подумаю.

Она сказала «подумаю», но в глубине души она знала, что не выйдет за него замуж, не потому, что он был плохим или недостойным, а потому, что её сердце, которое она считала своим, на самом деле принадлежало другому. Она мечтала о виконте, о его улыбке, о его глазах, о его беззаботности, которой так не хватало в её жизни. Она представляла себе, как они гуляют вместе, как он смешит её, как она забывает о всех проблемах, просто глядя на него. Если бы виконт сделал ей предложение, она не сомневалась бы ни секунды, но перед ней стоял Себастьян Келли, который был так не похож на виконта.

Однажды, возвращаясь домой после очередной одинокой прогулки, она случайно столкнулась с графом прямо на тротуаре. Они почти не виделись в последнее время — он редко оказывался на тех же заседаниях суда, на которых была она, потому что суд считал необходимым рассматривать каждый шаг супругов в отдельности. Он редко оказывался в Гайд-парке, где Джулия могла бы видеть его, и только однажды она заметила его издалека вместе с Марией, но постаралась как можно скорее свернуть на боковую аллею, чтобы не встречаться с ними.

Сегодня он был другим. Его лицо, когда он заметил Джулия, обычно такое хмурое, неожиданно осветилось улыбкой, и Джулия, увидев эту улыбку, не могла отвести взгляд. Она не знала, что её муж умеет так улыбаться — тепло, открыто, почти по-мальчишки, почти как его брат, и эта улыбка делала его таким красивым, что у неё перехватило дыхание.

— Леди Эшворт, — сказал он, после приветствия, и его голос звучал мягко, почти дружелюбно, — я хотел сказать вам... не увлекайтесь так моим братом. Я знаю его лучше, чем вы, и я говорю вам это не из ревности, а скорее из природной честности и из заботы о вас.

Джулия, которая уже была на взводе после всех событий последних дней, не выдержала. Её глаза вспыхнули, и её голос, когда она заговорила, был полон гнева и обиды.

— Ах, вот как? — сказала она, и её слова падали, как камни, тяжёлые и холодные. — Вы, милорд, столько унижали меня при каждой встрече, а теперь учите меня, с кем мне общаться? Вы вдруг стали высокоморальны, отпустив руку своей любовницы, чтобы посмотреть на жену с неодобрением? Вы говорите мне, что не ревнуете? А что же это тогда, если не ревность? Зависть к тому, что ваш брат относится ко мне лучше, чем вы когда-либо относились? И что мне он нравится намного больше, чем нравитесь вы?

Граф поднял одну бровь, и его улыбка исчезла, как будто её и не было, оставив после себя только холодную, пустую маску, которую она так хорошо знала.

— Делайте что хотите, миледи, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, почти безразлично, хотя в глубине его глаз ещё теплился тот странный, непонятный огонь, который она не умела читать. — Я предупредил вас и пытался быть честным с вами. Мне не нравится эта игра, но когда всё рухнет, не говорите, что я не пытался вас спасти. Мне, конечно, очень выгодно такое ваше поведение. Так что продолжайте встречаться с Джорджем. Он наредкость занятый молодой человек.

Он повернулся и ушёл, оставив её стоять посреди тротуара одну, со своим гневом и той странной, тревожной пустотой в душе, которая не давала ей покоя ни днём, ни ночью.