Глава 16

С каждым новым судебным заседанием Джулия всё яснее чувствовала, как почва уходит из-под её ног, как те самые судьи, которые ещё недавно слушали её с сочувствием и пониманием, теперь смотрели на неё холодно и отстранённо, как будто она была не жертвой, а преступницей, которую наконец-то поймали и теперь будут судить по всей строгости закона. Ещё месяц назад её называли героиней, писали хвалебные статьи, приглашали на интервью, а теперь те же самые газеты печатали карикатуры, на которых её изображали в виде хищной птицы, терзающей несчастного графа, или в образе кокетки, которая крутит сразу с двумя мужчинами, держа графа на поводке в виде ливретки.

Судья, который вёл её дело, всё чаще делал замечания, всё чаще напоминал о том, что её поведение должно быть безупречным, если она хочет добиться справедливости, и Джулия, которая знала, что она не делает ничего плохого, что она просто живёт своей жизнью, общается с теми, кто ей симпатичен, и не нарушает никаких законов, чувствовала себя загнанной в угол, как зверь, которого травят сворой собак.

Она понимала, что должна перестать встречаться с виконтом, хотя все внутри неё рыдало от этой мысли. Это было очевидно, это было единственным разумным решением в сложившейся ситуации. Но после разлуки с ним, когда он не приходил несколько дней, и она металась по комнате, думая только о нем и страдая от одной мысли, что он больше никогда не придет, Джулия предпочитала разгромные статьи в газетах той острой боли разлуки, которую она терпела, пока его не было. Да и после своего появления, виконт снова стал навязчивым, появлялся на пороге её дома каждый день, с цветами, с подарками, с той своей ослепительной улыбкой, от которой у неё кружилась голова, и она не находила в себе сил сказать ему «нет», прогнать его, захлопнуть дверь перед его красивым, насмешливым лицом. Она бы с радостью встречалась с ним тайно, так, чтобы не быть на виду у всего города, но виконт явно был другого мнения.

— Миледи, — говорила Бриджит, глядя, как Джулия снова надевает новое платье, чтобы пойти на очередную прогулку с виконтом, — вы губите себя. Вы губите своё дело. Вы губите свою репутацию. Этот человек не стоит того, чтобы вы теряли из-за него всё, чего добились с таким трудом.

Джулия отмахивалась, но её движения уже не были такими уверенными, как раньше, и в глубине её души, там, где жили самые потаённые страхи, она знала, что Бриджит права, но не могла ничего с собой поделать, потому что виконт стал для неё чем-то вроде наркотика — лёгкого, приятного, заставляющего забыть о проблемах и боли, но разрушающего её жизнь медленно и неотвратимо. От одной мысли о нем мозг её выключался, будто это не она работала кризисным менеджером, заключала миллионные сделки, исправляла неисправимые ошибки крупных компаний. Когда в комнату входил Джордж Эверс, она становилась той самой двадцатилетней девочкой, в теле которой теперь жила. И любые рациональный доводы разбивались о его улыбку, блеск его глаз, очертания его губ, поцеловать которые она жаждала больше всего на свет. Как можно было отказаться от него, от его любви, которую он проявлял так ярко, от его ухаживаний, когда это было единственное, что могло сделать её счастливой?

Однажды утром, когда Джулия пила чай в своей гостиной и просматривала газеты, которые Бриджит принесла с утренней почтой, её взгляд упал на статью на первом развороте. Кровь застыла у неё в жилах, а руки задрожали так сильно, что чашка выпала из пальцев и разбилась вдребезги, разбрызгивая горячий чай по дорогому паркету. Статья была о ней — о леди Эшворт, падшей женщине, которая не только опозорила своего мужа скандальным процессом, но и крутит романы одновременно с двумя мужчинами, женихом и братом мужа, а всё ради того, чтобы вытянуть из семьи Эшвортов как можно больше денег. Автор статьи, который подписался псевдонимом «Наблюдатель», не жалел эпитетов — он называл её хищницей, авантюристкой, бесстыжей женщиной, которая не знает ни чести, ни совести, и которая заслуживает того, чтобы общество отвернулось от неё навсегда. Да, и до этого она видела такие статьи. Но они были скорее ироничны, чем злы, и называли её по-разному, но ещё никто не называл её падшей.

Джулия перечитала статью три раза, и с каждым разом ей становилось всё хуже, всё страшнее. Она не понимала, как можно было написать такую грязь, как можно было выдумать такие небылицы, как можно было ненавидеть её так сильно, не зная её, не понимая её мотивов, не пытаясь разобраться в том, что происходит на самом деле. Она была падшей женщиной — так они её назвали. Падшей. Женщиной, которая упала, и теперь никто не подаст ей руки, чтобы помочь подняться, а будут только пинать её, топтать, радоваться её унижению.

Бриджит, вошедшая в комнату и увидевшая разбитую чашку, бледное лицо госпожи и газету, лежащую на столе, поняла всё без слов.

— Миледи, — сказала она, подходя ближе и беря Джулию за руку, — не читайте эту гадость. Они пишут это только для того, чтобы продать свои грязные листки. Никто из этих людей не знает вас. Никто из них не видел вас в глаза. Им просто нужно сенсация, а вы — самая большая сенсация этого сезона.

Джулия покачала головой, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец потекли по её щекам — не от слабости, а от отчаяния, от того, что всё, что она строила с таким трудом, рушится в одночасье, и она не может ничего с этим поделать.

— Они правы, Бриджит, — сказала она, и её голос дрожал, как осенний лист на ветру. — Я падшая женщина. Я потеряла всё — репутацию, уважение, надежду на будущее. Кто захочет иметь дело с женщиной, которую весь Лондон называет авантюристкой? Кто подаст мне руку? Кто пригласит меня в свой дом? Мои сёстры... что подумают мои сёстры, когда увидят эти статьи?

Бриджит обняла её, и они стояли так, две женщины, которые были чужими в этом мире, но которые были нужны друг другу, как воздух, как вода, как тепло в холодную ночь.

Суд, который должен был вынести окончательное решение по её делу, всё откладывался и откладывался, и Джулия, которая приходила в зал заседаний в сопровождении мистера Харгрейвза, чтобы узнать, что и сегодня заседание не состоится, чувствовала, как надежда тает, как песок в песочных часах, как последние капли воды в пересохшем колодце. Если же заседание все же открывали, то судьи, которые раньше задавали ей вопросы с любопытством и сочувствием, теперь смотрели на неё с осуждением, и их голоса, когда они обращались к ней, были холодными и официальными, как у людей, которые уже вынесли приговор и теперь просто ждут подходящего момента, чтобы объявить его.

— Леди Эшворт, — сказал председатель суда на одном из заседаний, и его голос звучал как приговор, — мы должны сообщить вам, что ваше дело находится под угрозой. Общественное мнение, которое всегда учитывается в таких процессах, складывается не в вашу пользу. Ваше поведение, ваши отношения с посторонними мужчинами, ваше легкомысленное отношение к судебным слушаниям — всё это заставляет нас сомневаться в том, что вы та жертва, за которую себя выдаёте. Если ничего не изменится, ваши шансы на развод будут практически равны нулю.

Джулия вышла из зала суда, не помня, как добралась до дома, не слыша, что говорил ей мистер Харгрейвз, не чувствуя холода, который пробирал до костей. В её голове билась одна-единственная мысль: она проигрывает, она проигрывает всё, за что боролась, все её жертвы, все её страдания, все её победы — всё было напрасно. Нужно срочно перестать встречаться с виконтом, нужно просто забыть его имя и попытаться восстановить то, что она потеряла, если это ещё возможно. Но одна только мысль о том, что она больше не увидит его сводила её с ума, и она понимала, что теряет все просто ради его улыбки, ради того, чтобы видеть его каждый день и просто ждать, когда он наконец-то поцелует ее.

Виконт ждал её в её гостиной, и при виде него она заулыбалась. Она не могла думать ни о чем, когда он снова пришел, просто потому, что любит ее. Она была уверена, что он её любит! Увидев её бледное, расстроенное лицо, Джордж тут же подскочил, взял её под руку и повёл в парк, где они могли поговорить без лишних ушей, как он сказал, и Джулия, которая была так раздавлена, что не могла думать вообще ни о чем, пошла за ним, как кукла, как тень, как человек, у которого не осталось ни воли, ни сил сопротивляться.

Они сели на скамейку под старым дубом, и виконт, который выглядел сегодня особенно красивым и жизнерадостным, взял её за руки и посмотрел в глаза с тем выражением, которое она не могла истолковать иначе как влюбленность.

— Дорогая леди Эшворт, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти ласково, — я вижу, что вы расстроены. Суд, кажется, не очень благосклонен к вам сегодня. Расскажите мне, что случилось? Может быть, я смогу вас утешить или хотя бы понять, что происходит.

Джулия так нуждалась в сочувствии, в тепле, в том, чтобы кто-то выслушал её и пожалел, сжала его руку.

— Я проигрываю, — сказала она, и её голос дрогнул. — Судьи сказали, что у меня почти нет шансов. Общественное мнение против меня. Газеты пишут такие гадости, что я не могу смотреть людям в глаза. Я не знаю, что делать, милорд. Я не знаю, как быть. Я чувствую, что всё рушится, и я не могу это остановить. Наверное это и не остановить...

Виконт молчал несколько секунд, и в этой тишине было что-то напряжённое, почти зловещее, но Джулия, погружённая в своё горе, не замечала этого. А потом он засмеялся — негромко, почти беззвучно, но этот смех, тихий и злой, заставил её поднять голову и посмотреть на него с недоумением и страхом.

— Вы плачете, леди Эшворт, — сказал он, и его голос, который ещё минуту назад был таким мягким, теперь звучал холодно и насмешливо, как у человека, который наконец сбросил маску и показывает своё истинное лицо. — Вы плачете, и это так трогательно, так наивно, так по-женски. Вы действительно поверили, что я могу вас утешить? Вы действительно думали, что я тот, за кого себя выдаю?

Джулия отпрянула, но он держал её руки крепко, не отпуская, и его пальцы, которые ещё минуту назад казались ей такими тёплыми и нежными, теперь сжимали её запястья так сильно, что на коже оставались красные следы.

— Что вы говорите? — прошептала она, и её голос дрожал от страха и непонимания. — Я не понимаю... Что происходит?

Виконт наклонился к ней, и его лицо, красивое и молодое, было так близко, что она видела, как расширились его зрачки, как напряглись желваки на скулах, как играла на его губах та самая, страшная улыбка, которую она видела только раз — в день их первой встречи, когда подумала тогда, что это просто игра света.

— Моя миссия выполнена, леди Эшворт, — сказал он, и его голос звучал как пощёчина, как удар, как приговор. — Я сделал то, что должен был сделать. Я скомпрометировал вас. Я заставил весь Лондон говорить о вашем позоре. Я сделал так, что суд, который был на вашей стороне, отвернулся от вас. И теперь, когда вы опозорены, когда ваше имя стало синонимом распутства и корысти, никто не даст вам развода. Деньги останутся в семье. Мой брат спасёт своё состояние. А вы... вы останетесь ни с чем. Можете спокойно убираться в Ирландию, я уверен, что даже в Линкольншир брат не позволит вам уехать. Я сделал для него все, что мог. И я горжусь этим.

Джулия смотрела на него, и в её глазах, широко раскрытых от ужаса, было непонимание, боль, отчаяние и что-то ещё — что-то, похожее на ненависть, которая только зарождалась, но уже жгла её изнутри. Она не могла поверить в то, что он говорил, и слова его барабанным гулом отдавались в её мозгу. Такого просто не могло быть. Она, которая так прекрасно разбиралась в людях, не могла быть обманутой каким-то молодым повесой!

— Вы использовали меня, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, как голос человека, который только что понял, что его предали самым жестоким образом. — Вы притворялись, что я вам нравлюсь, а на самом деле вы просто... вы просто...

— Я просто играл свою роль, — закончил за неё виконт, и в его голосе не было стыда, не было раскаяния, только холодная, циничная гордость человека, который сделал свою работу и теперь наслаждается результатом. — Я делал это для своей семьи. Вы думаете, мне было приятно тратить на вас время, дарить вам цветы, улыбаться вам, слушать ваши бесконечные жалобы? Но это было необходимо. Вы — угроза для нашего рода. И я устранил эту угрозу.

Он отпустил её руки, поднялся и посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было столько презрения, столько превосходства, столько той особенной, мужской жестокости, которая бывает страшнее любого физического насилия.

— Прощайте, леди Эшворт, — сказал он, и его голос прозвучал как последний гвоздь в крышку её гроба. — Надеюсь, вы найдёте в себе силы пережить этой позор. Хотя, честно говоря, мне всё равно. Вы для меня никто. А теперь... теперь я свободен.

Он повернулся и ушёл, и Джулия осталась сидеть на скамейке под старым дубом, одна, в парке, где ветер качал голые ветви деревьев, а серое, низкое небо нависало над землёй, как та самая крышка гроба. Слёзы текли по её щекам, но она их не вытирала — она не чувствовала их, как не чувствовала холода, как не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая образовалась в её душе после того, как рухнул последний, самый страшный обман. Она винила только себя. Она никак не могла поверить, что все слова и взгляды его не были искренни, и что он не испытывал к ней ничего, кроме презрения, как и его брат, граф Эшворт. Когда она успела стать такой наивной и начала доверять людям? Весь опыт её кричал об обратном, но она повелась на красивые глаза человека, которому изначально не могла доверять просто потому, что он был на другой стороне баррикад. Ей говорили об этом все, но ради его улыбки она готова была проиграть все. И проиграв, узнала, что именно этого он и добивался.

Именно тут, на скамье в парке, она поняла, что означает метафора про разбитое сердце. Она почти физически слышала, как сердце её разбивается на мелкие куски, и осыпается к ногам звенящими осколками, по пути впиваясь в тело холодными ледяными иглами.

Она не помнила, как вернулась домой, как зашла в свою комнату, как упала на кровать, как Бриджит, которая вошла и увидела её в таком состоянии, бросилась к ней, обняла, зашептала что-то утешительное, бессвязное, тёплое. Она только помнила, как Бриджит гладила её по голове, как целовала в мокрые от слёз щёки, как говорила, что всё будет хорошо, что они справятся, что она всегда верила, что с виконтом что-то не так, и что теперь, когда правда раскрылась, можно будет что-то сделать, что-то придумать.

— Я же говорила, миледи, я же говорила, — твердила Бриджит, и в её словах не было упрёка, только боль и сочувствие. — Моё сердце чуяло недоброе. Но вы не верили, вы так хотели верить ему, что не видели правды. Но теперь всё кончено. Теперь мы знаем, кто он такой. И теперь мы будем бороться.

Джулия подняла голову, и её глаза, красные от слёз, смотрели на Бриджит с выражением, в котором смешивались отчаяние и надежда.

— Бороться? — переспросила она, и её голос прозвучал хрипло, как у человека, который долго плакал. — С чем бороться? Суд на стороне графа. Общественное мнение против меня. Я опозорена, Бриджит. Я падшая женщина. Кто теперь поверит мне? Кто выслушает меня? Кто встанет на мою сторону?

Бриджит хотела ответить, но в этот момент в прихожей раздался звонок, и через минуту слуга доложил, что мистер Келли ждёт леди Эшворт в гостиной.

Себастьян вошёл в комнату, и его лицо, когда он увидел Джулию, заплаканную, бледную, с красными глазами и дрожащими губами, стало серьёзным и сосредоточенным, как у человека, который понимает, что произошло что-то ужасное, но не знает, как помочь.

— Леди Эшворт, — сказал он, подходя к ней и беря её за руки, — что случилось? Бриджит сказала, что вы вернулись из парка в слезах. Что сделал вам этот человек? Говорите мне всё. Я хочу знать правду.

И Джулия рассказала — всё, с самого начала: как виконт появился в её жизни, как она поверила ему, как он был с ней нежен и внимателен, как она влюбилась в него, как газеты писали о них, как суд предупреждал её, как она не слушала, как она была слепа и глупа, и как сегодня, когда она пришла к нему за утешением, он рассмеялся ей в лицо и сказал, что всё это было игрой, что он намеренно скомпрометировал её, чтобы она не получила развода.

Себастьян слушал молча, не перебивая, и его лицо, по мере того как она говорила, становилось всё бледнее, всё жёстче, всё более похожим на маску, за которой копилась ярость, которая вот-вот должна была вырваться наружу.

— Я убью его, — сказал он, когда Джулия замолчала, и его голос прозвучал тихо, почти спокойно, но в этой тишине было столько угрозы, столько опасности, столько холодной, мужской решимости, что Джулия вздрогнула. — Я убью этого человека за то, что он сделал с вами.

Она схватила его за руку, испуганная, не желая, чтобы из-за неё пролилась кровь, не желая, чтобы Себастьян, который был так добр к ней, пострадал из-за её доверчивости и слепоты.

— Нет, — сказала она, и её голос дрожал. — Не надо. Не делайте этого. Он не стоит того. Никто не стоит того, чтобы из-за него вы рисковали своей жизнью!

Себастьян сжал её руку в ответ, и в его глазах, голубых и глубоких, было столько любви, столько нежности, столько того, чего она не замечала раньше, потому что была ослеплена блеском зелёных глаз предателя.

— Я люблю вас, леди Эшворт, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо, как клятва. — Я люблю вас с того самого дня, как увидел в суде. И я не позволю никому обижать вас. Ни этому подлецу виконту, ни вашему мужу, ни всему свету. Я буду защищать вас, даже если для этого мне придётся пожертвовать собой.

Он опустился на одно колено, и этот жест, такой старомодный, такой трогательный, такой неожиданный, заставил Джулию застыть на месте, не в силах вымолвить ни слова.

— Выходите за меня замуж, — сказал он, и его голос звучал как молитва, как просьба, как последняя надежда. — Я знаю, что сейчас не лучшее время, и что ваша репутация разрушена, и что весь Лондон говорит о вас гадости. Но мне всё равно. Я хочу быть с вами. Я хочу, чтобы вы стали моей женой, когда получите развод. Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы.

Джулия смотрела на него, и в её душе боролись два чувства — желание согласиться, потому что она была так одинока, так напугана, так раздавлена, и страх снова ошибиться, снова поверить не тому, снова стать жертвой обмана.

— Если мне дадут развод, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, — если я стану свободной... тогда да. Я согласна.

Себастьян поднялся, обнял её, и в этом объятии было столько тепла, столько защиты, столько той особенной, мужской силы, которая делает женщину счастливой, даже когда весь мир против неё.

— Я сделаю так, чтобы вам дали развод, — сказал он, и его голос звучал уверенно, так, что у Джулии вновь появилась надежда.

Суд, который собрался через три дня, был похож на театр — полный зал зрителей, которые пришли поглазеть на сенсацию, журналисты с блокнотами и карандашами, адвокаты в чёрных мантиях, судьи в париках, и Джулия, бледная, но спокойная, в черном простом платье, которое делало её похожей на вдову, на траурную фигуру, на призрак, который явился, чтобы потребовать справедливости.

Себастьян, приглашённый в качестве свидетеля по договорённости с судьей, рассказывал суду о том, как виконт преследовал Джулию, как он навязывал ей своё общество, как он появлялся везде, куда бы она ни пошла, как он посылал заметки для газет, как он намеренно создавал видимость романа, чтобы скомпрометировать её и лишить шансов на развод.

— Леди Эшворт была жертвой, — говорил он, и его голос звучал громко и отчётливо, разносясь по залу, как колокольный звон. — Она была слепа, потому что хотела верить в добро. Она была доверчива, потому что не привыкла к такой грязной игре. Она видела в нем родственника, который хочет помочь ей. Она слишком молода и наивна, чтобы противостоять лондонскому денди. Не она виновата в том, что произошло. Виноват тот, кто использовал её доверие для своей грязной цели.

Судьи переглянулись, зашептались, и Джулия, глядя на них, чувствовала, как робкая, хрупкая надежда загорается в её душе, как свеча в тёмной комнате, разгоняя мрак и страх.

После заседания, когда она выходила из здания суда в сопровождении Бриджит, к ней подошёл мистер Харгрейвз, и его лицо, обычно такое бесстрастное, было взволнованным и озабоченным.

— Леди Эшворт, — сказал он, понижая голос, — я должен сообщить вам нечто важное. Мистер Келли сегодня утром вызвал виконта Эверса на дуэль. Она состоится завтра на рассвете. Я пытался отговорить его, но он непреклонен. Он говорит, что это вопрос чести.

Джулия почувствовала, как земля уходит из-под ног, как темнеет в глазах, как сердце сжимается от невыносимой, ледяной боли. Она обернулась, чтобы спросить Себастьяна о том, что происходит, ведь он был все время где-то недалеко, но он исчез, растворился, как утренний туман, оставив её одну с этой страшной новостью.

— Где он? — крикнула она, хватая мистера Харгрейвза за руку. — Где мне найти его? Я должна остановить его! Я не могу позволить ему сделать это!

Мистер Харгрейвз покачал головой, и его лицо было печальным и беспомощным.

— Я не знаю, где он живёт, леди Эшворт, — сказал он. — Он никогда не говорил мне своего адреса. Мы всегда встречались в условленных местах.

Джулия стояла посреди улицы, сжимая в руках ридикюль, и чувствовала, как бешено колотится сердце от того, что человек, который так много для неё сделал, теперь рискует жизнью, и она не может остановить его.

Ужас, какого она не испытывала никогда, ни в той, ни в этой жизни, полостью парализовал ее. Ужас от собственной беспомощности предотвратить неизбежное. Она не знала, чем закончится эта дуэль — победой или смертью. Она знала только одно — она больше никогда не будет прежней, потому что часть её сердца, которую она считала мёртвой, ожила и теперь болит так сильно, что невозможно дышать.

Бриджит взяла её под руку и повела к карете, и они поехали домой. Проезжая мимо Гросвенор-сквер, где стоял великолепный дом графа Эшфорт, она замерла, смотря на его окна. Где-то там, где ждал тех же известий её муж, который тоже был частью этой истории, и который, возможно, был единственным, кто сегодня мог её понять.

Но Джулия не думала о нём. Она думала о Себастьяне — о его голубых глазах, о его тёплых руках, о его словах «я люблю вас», которые она услышала слишком поздно, когда уже не могла ответить на них так, как он хотел. Она молилась — впервые за долгое время, впервые с тех пор, как покинула Ирландию, — она молилась о том, чтобы он остался жив, чтобы пуля прошла мимо, чтобы виконт промахнулся, чтобы Бог сжалился над ними обоими.