Глава 17

Ночь, которая отделяла её от рассвета, когда должна была состояться дуэль, показалась Джулии самой длинной в её жизни. Она не сомкнула глаз ни на минуту, лежа в темноте своей спальни и глядя в потолок, где тени от догоравших в камине углей плясали свой бесконечный, зловещий танец, и в её голове кружились мысли, быстрые, как осенние листья на ветру, и такие же беспомощные. Она думала о Себастьяне, о его голубых глазах, о его словах «я люблю вас», о том, что он рисковал своей жизнью ради её чести, о том, что он мог умереть на рассвете, и она никогда больше не увидит его улыбку, не услышит его голоса, не почувствует тепла его рук. Она думала о виконте — о его насмешливом лице, о его зелёных глазах, которые горели злым огнём, когда он признавался ей в своём предательстве, о том, что он тоже может умереть, и эта мысль, как ни странно, не приносила ей облегчения, а только добавляла боли и отчаяния. Сердце все ещё билось от одной мысли о нем, и даже огромное разочарование не могло в один миг заставить её разлюбить его навсегда.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь тяжёлые портьеры, Джулия поднялась с постели, чувствуя себя разбитой, опустошённой, как будто после долгой, изнурительной болезни. Она оделась сама, не позвав Бриджит, потому что не хотела, чтобы кто-то видел её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, с застывшим выражением ужаса, который она не могла скрыть, даже если бы очень старалась. Тёмно-серое платье, которое она выбрала, было похоже на траурное, и она подумала, что, возможно, сегодня ей действительно придётся надеть траур, если Себастьян или Джордж, не важно кто, не вернётся с этой проклятой дуэли.

Она не знала, где и когда будет стреляться Себастьян с виконтом, и это незнание было самым мучительным. Она не могла приехать, не могла остановить их. Она могла только ждать — и это ожидание сводило её с ума.

Бриджит, которая вошла в комнату и увидела свою госпожу уже одетой, ничего не сказала — она молча подошла, взяла её за руку, и они стояли так, две женщины, которые потеряли всё, кроме друг друга, и ждали вестей, которые могли стать самыми страшными в их жизни.

Часы тянулись бесконечно долго — каждый удар настенных часов отдавался в сердце Джулии острой, пульсирующей болью, и она считала эти удары, как заключённый считает дни до казни, не зная, когда наступит конец, но зная, что он неизбежен. Ближе к полудню она не выдержала. Напряжение стало невыносимым, воздух в комнате казался спёртым и тяжёлым, и она почувствовала, что если не выйдет, если не сделает хоть что-то, если не попытается найти ответы, то просто задохнётся от этой духоты, от этой неизвестности, от страха, который разъедал её изнутри, как кислота.

Она велела подать карету и поехала в дом графа Эшворта на Гросвенор-сквер. Не потому, что хотела видеть его, а потому, что это было единственное место, где она могла узнать, что произошло, где могли быть вести о дуэли, где ждали виконта, и где, возможно, ей удастся хотя бы понять, живы ли они оба или один из них уже никогда не откроет глаз.

Дом встретил её тишиной — зловещей, напряжённой тишиной, которая бывает в домах, где случилось несчастье, где люди затаили дыхание и ждут, боясь пошевелиться, боясь произнести лишнее слово, боясь спугнуть хрупкую надежду или призвать неминуемую беду. Слуги, узнавшие её, не решились ее остановить, но и не спешили докладывать о её приходе — они расступались перед ней, как вода перед кораблём, и Джулия шла по коридорам, не зная, куда идёт, но чувствуя, что её ноги сами несут её туда, где находился сейчас тот, кто был главным виновником всех её бед.

Она нашла графа в его кабинете. Он сидел в кресле у камина, где огонь уже почти погас, оставив после себя только тлеющие угли, которые отбрасывали слабый, красноватый свет на его лицо и фигуру. Он был одет в домашний сюртук тёмно-синего цвета, и его чёрные волосы, обычно аккуратно причёсанные, сейчас были растрёпаны, как будто он провёл ночь без сна, как и она, и это сходство вдруг показалось ей почти невыносимым.

Он не удивился, когда она вошла, не поднялся, не сделал ни одного жеста, который мог бы выдать его чувства — он только поднял голову и посмотрел на неё, и в его глазах, тёмных и глубоких, было то выражение, которое она не могла истолковать иначе как спокойствие — холодное, ледяное спокойствие человека, который знает, что произошло, и который принял это как данность, не испытывая ни радости, ни сожаления.

— Леди Эшворт, — сказал он, и его голос звучал ровно, без насмешки, без гнева, без той особенной, ледяной нотки, которая была в нём раньше, — я знал, что вы придёте. Вопрос только в том, зачем — чтобы позлорадствовать или чтобы пожалеть того, кого вы толкнули на смерть?

Джулия подошла к нему почти вплотную, и её руки, которые она сжимала в кулаки, дрожали так сильно, что она не могла их унять, и её голос, когда она заговорила, дрожал от гнева, от боли, от той особенной, унизительной беспомощности, которая возникает, когда понимаешь, что тебя обманули, и что ты сама во всём виновата.

— Ваши методы грязны, милорд, — сказала она, и её слова падали, как камни, тяжёлые и холодные. — Вы подослали ко мне своего брата, чтобы он скомпрометировал меня. Вы использовали его, как марионетку, как оружие, как грязную тряпку, чтобы испачкать мою репутацию. Вы сделали всё, чтобы я проиграла суд, чтобы деньги остались у вас, чтобы я осталась ни с чем. И вы ещё смеете смотреть на меня так, будто я — преступница, а вы — судья?

Граф медленно поднялся с кресла и посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах, которые были так близко, что она видела в них своё отражение не было ни капли раскаяния.

— Вы ошибаетесь, леди Эшворт, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько холодной, ледяной уверенности, что Джулия невольно отступила на шаг. — Это не я подослал к вам Джорджа. Это была идея леди Маргарет. Это не мои методы, и я осуждаю подобные вещи. Я даже пытался предупредить вас — помните? Я говорил вам, что мой брат не тот, кем кажется. Я говорил вам, что не стоит увлекаться им. Но вы не слушали. Вы были так наивны, так слепы, что поверили человеку, который улыбался вам в лицо, а за спиной делал все для вашего падения.

Он сделал шаг к ней, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание на своих волосах, слышала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, без той паники, которая разрывала её собственную грудь.

— Деньги, леди Эшворт, любят умных людей, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая насмешливая нотка, которую она ненавидела больше всего, потому что она напоминала ей о том дне, когда он сказал, что она не в его вкусе. — Умение покупать акции и торговать шерстью не делает человека умным. Не всегда, во всяком случае. Можно быть гением в инвестициях и ничего не понимать во всем, что касается людей. Вы доказали это. Вы доверились моему брату, который открыто флиртовал с вами у всех на глазах. Вы думали, что он любит вас. А он смеялся над вами. И, поверьте, мне это не доставило удовольствия.

Джулия почувствовала, как её глаза наполняются слезами — не слабости, а ярости, от осознания того, что он прав и винить во всем она может только себя.

— Себастьян Келли вызвал вашего брата на дуэль, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, как у человека, который произносит приговор. — Вы знаете об этом? Вы знаете, что сегодня на рассвете они стрелялись, и что ваш брат, возможно, уже мёртв, или умирает, или истекает кровью где-нибудь и никто не может ему помочь?

Она ждала, что граф побледнеет, что его спокойствие дрогнет, что в его глазах появится хотя бы тень страха или беспокойства, ведь речь шла о его брате. И она увидела это. На одно короткое, едва уловимое мгновение его лицо изменилось, глаза расширились, губы сжались в тонкую линию, и в этом жесте, в этом неуловимом движении, было столько страха, что она неожиданно пожалела его.

Но длилось это не дольше секунды — граф взял себя в руки, и его лицо снова стало спокойным и непроницаемым, как маска, как стена, которая всегда защищала его от мира.

— Это его выбор, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, — Он взрослый человек. Он сам отвечает за свои поступки. Я не одобряю его действий. Но я не могу удерживать его, если он что-то решил.

Джулия смотрела на него, и в её душе, на дне, где-то очень глубоко, вспыхнула та холодная, злая радость, которая возникает, когда видишь, что даже у твоего врага есть слабые места, и что ты нашла одно из них.

— Надеюсь, ваш брат выживет, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти ласково. — Не потому, что я желаю ему добра, а потому, что если он умрёт, вы будете помнить всю жизнь, что это вы послали его на смерть. И эта память будет для вас страшнее любой потери. А я не желаю вам этого.

Она повернулась и пошла к двери, чувствуя, как граф смотрит ей вслед.

— Вы не уйдете, — услышала она его голос за спиной — не приказ, не просьбу, а что-то среднее, что-то похожее на попытку удержать её, не дать ей уйти, чтобы продолжить этот разговор, чтобы выплеснуть ту боль, которая копилась в нём все эти месяцы. — Мы не закончили.

Джулия обернулась на пороге и посмотрела на него в упор, и в её взгляде было только презрение.

— Мы закончили, милорд, — сказала она, и её голос прозвучал как пощёчина, как последнее слово в этом бесконечном споре, который длился между ними с того самого дня, как она переступила порог его дома. — Мы закончили ещё до того, как начали. Вы никогда не видели во мне человека, а я видела в вас только врага. И теперь, когда ваш брат почти уничтожил мою репутацию, между нами уже нет ничего. Ничего. Понимаете?

Она вышла, не закрывая дверь, и её шаги гулко отдавались в пустом, холодном коридоре, как удары колокола на похоронах. Она спустилась по лестнице, не помня, как её ноги несут её, не видя ничего перед собой, и когда она села в карету, то позволила себе наконец разрыдаться — громко, навзрыд, уткнувшись лицом в ладони. Ради того, чтобы узнать исход дуэли она поехала к своему мужу, унижалась, пытаясь узнать хоть что-то, но ничего не узнала. Граф сам был в неведении, и даже если бы и знал что-то, то, она помнимала это, ничего бы ей не сказал.

Вернувшись домой, Джулия не находила себе места — она ходила из угла в угол, садилась, вставала, подходила к окну, смотрела на улицу, где ничего не менялось, где люди жили своей обычной жизнью, не подозревая о том, что в эту самую минуту где-то, возможно, умирает человек, и что этот человек когда-то улыбался ей, дарил цветы, говорил комплименты, а потом посмеялся над её чувствами и сказал, что был всего лишь инструментом, который выполнил свою функцию. Она не желала виконту смерти — она не была такой жестокой, как он, не была такой циничной, не была такой пустой внутри. Она желала только одного — чтобы эта дуэль не закончилась чьей-то смертью, чтобы Себастьян остался жив, чтобы виконт тоже остался жив, чтобы эта безумная, страшная история наконец закончилась, и чтобы она могла вздохнуть свободно, не боясь, что следующая новость будет последней.

Ближе к вечеру её терпение истощилось до такой степени, что она уже готова была сама ехать искать следы крови, расспрашивать прохожих, стучаться в двери, делать всё, что угодно, лишь бы узнать, что произошло. Но дверь открылась, и на пороге появилась леди Маргарет, бледная, взволнованная, с красными от слёз или от бессонницы глазами, в чёрном платье, которое безумно испугало Джулию.

— Вы, — сказала леди Маргарет, и её голос, который Джулия помнила таким тёплым и добрым, звучал сейчас как удар хлыста. — Вы — причина всего этого! Если бы не вы, Джордж был бы здоров! Если бы не вы, он не лежал бы сейчас в своей комнате с пулей в груди, и лекари не знали, выживет он или умрёт к утру!

Джулия, которая стояла посреди гостиной, чувствуя, как её колени подкашиваются, а руки холодеют, сделала шаг к леди Маргарет, протягивая руки, как будто хотела обнять её и попросить прощения.

— Я не хотела этого, — сказала она, и её голос дрожал, как струна. — Я не хотела, чтобы кто-то умирал. Я не хотела дуэли! Это всё случилось против моей воли!

Леди Маргарет отшатнулась от неё, как от прокажённой, и в её глазах, которые когда-то смотрели на Джулию с такой теплотой и сочувствием, сейчас была только ненависть.

— Не смейте приближаться ко мне, — сказала она, и её голос прозвучал холодно. — Не смейте прикасаться ко мне. Вы принесли в нашу семью только горе. Вы разрушили жизнь Роберта, вы опозорили имя Эшвортов, вы чуть не разорили наш род, а теперь вы ещё и довели до дуэли своё грязное дело о разводе! Женщина, которая причастна к этому, не смеет носить имя Эшворт! Вы не достойны этого имени. Вы никогда не были его достойны!

Она замолчала, и её плечи дрогнули, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец потекли по её щекам — не театральные, не наигранные, а самые настоящие.

— Джордж может умереть, — сказала она, и её голос был полон боли и отчаяния. — Он мог умереть сегодня утром. Пуля прошла в двух дюймах от сердца. Если бы не удача, если бы не Провидение, мы уже готовили бы для него гроб. Вы понимаете это? Вы понимаете, что вы наделали?

Джулия стояла перед ней, бледная, с трудом сдерживая слёзы, и её руки тряслись так сильно, что она не могла их унять, как бы ни старалась. Ей хотелось закричать, что она не виновата, что это виконт сам навлёк на себя эту беду своим предательством, что это леди Маргарет придумала этот грязный план, что это граф позволил ему осуществиться, что она здесь — жертва, а не преступница, но слова застревали в горле, потому что она знала — всё это не имеет значения, когда чья-то жизнь висит на волоске, когда человек, которого она любила и все ещё любит, лежит сейчас истекая кровью, и лекари не знают, выживет ли он.

— Я не хотела этого, — повторила она, и её голос прозвучал как шёпот, как молитва, как просьба о прощении, которое она не получит. — Я не хотела, чтобы кто-то страдал. Я только хотела быть свободной.

Леди Маргарет посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в её глазах, сквозь слёзы и ненависть, промелькнуло что-то, похожее на жалость.

— Уезжайте в Ирландию, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти беззвучно, — Уезжайте и не возвращайтесь никогда. Вы не нужны здесь. Вы никогда не были здесь нужны. Джордж выживет без вас. Роберт выживет без вас. И я выживу без вас. А вы... вы живите своей жизнью, если сможете. Но запомните: ваши руки в крови, леди Эшворт. И эту кровь не смыть никакими молитвами.

Она вышла, не прощаясь, и Джулия осталась одна в гостиной, глядя на закрытую дверь. Вокруг была звенящая, страшная тишина.

Днём, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона, которые казались Джулии зловещим предзнаменованием, пришёл мистер Харгрейвз. Его лицо было бледным и озабоченным, и он не стал откладывать плохие вести на потом, потому что понимал, что Джулия и так уже знает самое страшное или догадывается о нём.

— Виконт ранен, леди Эшворт, — сказал он, и его голос звучал глухо, как у человека, который сообщает о смерти, даже когда смерти ещё не было. — Пуля попала в грудь, в двух дюймах от сердца. Лекари говорят, что он может выжить, но может и умереть — всё зависит от того, как пройдёт ночь. Если лихорадка не убьёт его, если рана не воспалится, если Бог будет милостив, он выживет. Но сейчас он между жизнью и смертью, и никто не может сказать, в какую сторону склонится чаша весов.

Джулия слушала его, и в её душе не было радости — только пустота, только холод, только тоскливое, безнадёжное чувство, что она виновата в этом, что именно она, своей наивностью, своей доверчивостью, привела к тому, что человек, которого она любила, теперь лежит при смерти, и что она ничего не может сделать, чтобы помочь ему или облегчить его страдания.

— Мистер Келли прислал вам письмо, — сказал мистер Харгрейвз, протягивая ей конверт, и Джулия, взяв его дрожащими руками, узнала знакомый твёрдый, размашистый почерк, который когда-то вызывал у неё улыбку, а теперь заставил сердце сжаться от боли.

Она вскрыла конверт и прочитала письмо — короткое, всего несколько строк, написанных второпях, как будто он боялся, что не успеет, или что передумает, или что будет слишком поздно.

«Любимая моя леди Эшворт, — писал Себастьян, и эти слова, такие простые, такие искренние, разрывали ей душу на части, — я уезжаю из Англии. Я не могу оставаться здесь после того, что случилось. Я ранил человека, и даже если он выживет, а лекари говорят, что шансы есть, я не хочу рисковать своей свободой или своей жизнью, оставаясь там, где меня могут арестовать в любую минуту. Я еду в Париж. Я буду ждать вас там. Я буду ждать столько, сколько понадобится. Я люблю вас. Я полюбил вас с первого взгляда. И когда вы получите развод, когда станете свободной, приезжайте ко мне. Я буду счастлив сделать вас своей женой. Ваш навеки, Себастьян Келли».

Джулия перечитала это письмо три раза, и с каждым разом слёзы текли по её щекам всё сильнее, потому что она знала — она не поедет в Париж. Она не выйдет за него замуж. Не потому, что он плохой или не достойный человек, а потому, что её сердце, которое она считала своим, на самом деле принадлежало другому, и этот другой никогда не сказал бы ей таких слов, но без него она не могла жить, как не могла дышать без воздуха.

Она вытерла слёзы, сложила письмо и спрятала его в ридикюль, понимая, что это письмо — всё, что у неё осталось от Себастьяна, от того человека, который был так добр к ней, который верил в неё, который готов был рисковать своей жизнью ради её чести, и которого она потеряла навсегда.

— Что мне делать, мистер Харгрейвз? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, почти безжизненно, как у человека, который устал бороться и готов сдаться. — Что мне делать теперь, когда всё рухнуло?

Мистер Харгрейвз покачал головой, и его лицо было печальным и беспомощным.

— Ждать, леди Эшворт, — сказал он. — Только ждать. Ждать, пока виконт поправится или умрёт. Ждать, пока суд примет решение. Ждать, пока утихнут страсти. И надеяться что справедливость восторжествует, даже если для этого потребуется время.

Она не знала, сколько ещё ей ждать, и была ли надежда, и существовала ли справедливость в этом мире, который казался ей таким жестоким и равнодушным. Она знала только одно — она больше не может оставаться в этом доме, в этой комнате, с этим письмом, с этой болью, которая разъедала её изнутри. Она должна идти. Должна увидеть своего возлюбленного. Должна убедиться, что виконт жив, что он не умрёт, что её руки не останутся в его крови, как сказала леди Маргарет.

Она вышла из дома, села в карету и поехала на Гросвенор-сквер.

Дом встретил её той же зловещей тишиной, что и утром, но теперь в этой тишине было что-то новое — напряжение, страх, ощущение близкой смерти, которая витала в воздухе, как невидимый дух, и от этого воздуха, от этой тишины, от этого напряжения у Джулии закружилась голова.

Она поднялась на второй этаж, где находилась комната виконта, и уже взялась за дверную ручку, когда перед ней выросла леди Маргарет — бледная, с красными от слёз глазами, с трясущимися руками, с выражением лица, которое не предвещало ничего, кроме ненависти и отчаяния.

— Как вы посмели прийти сюда? — закричала она, и её голос, громкий и резкий, разнёсся по коридору, как крик раненой птицы. — Как вы посмели переступить порог этого дома после того, что сделали? Убирайтесь! Убирайтесь прочь, пока я не позвала слуг, чтобы они вышвырнули вас на улицу, как бродячую собаку!

Джулия попыталась что-то сказать, объяснить, что она пришла не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы убедиться, что виконт жив, но слова застревали в горле, потому что леди Маргарет не слушала её, не хотела слушать, потому что горе и страх за жизнь племянника затмили всё остальное, превратив её в разъярённую фурию, которая никого не жалела и ничего не боялась.

— Вон! — кричала она, загораживая дверь своим телом. — Вон отсюда! Вы принесли достаточно горя нашей семье. Убирайтесь, пока я не сделала что-то, о чём потом пожалею.

Джулия отступила на шаг, потом на другой, и в этот момент дверь комнаты открылась, и на пороге появился граф Эшворт, бледный, как будто он всё это время просидел у постели умирающего брата, не в силах ни помочь, ни уйти. Он посмотрел на Джулию долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах не было ненависти, только пустота.

— Вы пришли посмотреть на дело своих рук? — спросил он, и его голос прозвучал тихо, почти безразлично. — Вы довольны? Вы этого хотели? Вы хотели, чтобы мой брат умирал, чтобы моя кузина плакала, чтобы моя жизнь превратилась в ад? Вы получили то, что хотели, леди Эшворт. Можете радоваться.

Он скрестил руки на груди, и эта поза, защитная, закрытая, отстранённая, говорила больше, чем любые слова, о том, что он не пустит её дальше, не позволит увидеть виконта, не позволит убедиться, что он жив.

Джулия стояла перед ним, чувствуя, как её колени дрожат, а слёзы текут по щекам, и не пытаясь их скрыть, потому что она уже ничего не боялась, потому что терять ей было нечего, потому что самое страшное уже случилось, и это случилось не по её вине, но она всё равно чувствовала себя виноватой, и эта вина была тяжелее любого наказания.

— Я не хотела этого, — сказала она.

— Вы этого хотели, — усмехнулся он, и его голос прозвучал как приговор. — Может быть, не осознанно, но вы сделали всё, чтобы это случилось. Вы должны быть довольны, леди Эшворт. Вы добились того, чего хотели — вы отомстили нашей семье. Мой брат умирает. Мои деньги, возможно, будут спасены, но какой ценой? Ценой жизни Джорджа. Но тогда они мне не нужны.

Он не ждал ответа — он повернулся и ушёл обратно в комнату, закрыв за собой дверь, и этот звук — щелчок закрывающейся двери — прозвучал для Джулии как последний аккорд этой трагедии.

Ей ничего не оставалось, кроме как уйти.

Джулия закрыла глаза, слушая шум большого города и увидела перед мысленным взором лицо виконта — красивое, молодое, с насмешливыми зелёными глазами, и её сердце сжалось от боли, потому что она знала — она никогда не простит себя за то, что позволила случиться этой трагедии.

И она знала — она запомнит этот день навсегда, запомнит каждое слово, каждый взгляд, каждую слезу, и эти воспоминания будут с ней до конца её дней, каким бы ни был этот конец — счастливым или трагическим, светлым или тёмным.