Глава 18

Постановление суда было сюрпризом не только для Джулии, но и для графа Эшворт, который на этот раз пришёл туда вместе с ней. Красивый, но какой-то осунувшийся, он стоял рядом, чуть ли не касаясь её руки, и ждал, что скажут судьи. За спинами их замер зал, все те люди, которые пришли поглазеть на их несчастье, получить яркие эмоции, и потом долгими вечерами сплетничать, рассказывая о том, как за рыдала эта подлая графиня, что была так неблагодарна своему мужу, вытащившему её из Ирландии, подарившему ей титул, достоинство и все, что она могла бы пожелать. Она же ответила ему черной не благодарностью, пожелав разорить его, вскружила голову его брату, которого довела до дуэли и до смертного одра. Общественное мнение было на стороне графа, Джулия чувствовала это каждой клеткой своего тела, но ей нужно было собраться с мыслями, чтобы суметь выслушать приговор, который весной будет закреплён Парламентом.

- Ваша светлость граф Эшворт, ваша светлость Графиня Эшворт, высокий суд постановил, что в течении года вы должны найти в себе силы для примирения. Все приданое леди Эшворт, урожденной мисс Блэк, будет заморожено на их счетах в банках, пока супруги в течении года будут жить на одной территории, чтобы разрешить свои противоречия. Следом за этим суд соберётся вновь, и дело будет передано в Парламент, если супруги не умеют договориться.

Джулия видела, как побледнел граф. Она сама с трудом добралась до стула и села, мечтая оглохнуть, чтобы не слышать, как взорвался за её спиной зал, многоголосо обсуждая приговор. Она ждала этого приговора, и ожидала чего угодно, но только не того, что её запрут в одном доме с этим человеком, лишив возможности свободного передвижения, заставив подчинаться ему и быть его покорной женой!

Не желая показывать ей свои чувства, граф развернулся и пошёл к выходу, слушая шум толпы. Журналисты подбегали к нему, чтобы узнать, что он думает обо всем этом, но судя по выражению его лица, он не думал ничего хорошего. Оно было бледным и замкнутым, как и лицо Джулии, но у неё было преимущетсво, которое недоступно мужчинам. Она опустила на лицо плотную вуаль, лишив всех присутствующих возможности по дрожанию губ или ресниц улавливать её эмоции.

Если по прошествии года они не придут к примирению, если брак их не станет настоящим, если они не смогут жить вместе как муж и жена, суды возобновятся. Джулия понимала, что это будет уже навсегда — бесконечные тяжбы, бесконечные заседания, бесконечные скандалы в газетах, которые не оставят её в покое до самой смерти. Она не знала, сможет ли выдержать ещё один год такой жизни, но знала, что у неё нет выбора.

Она не читала газет — с того самого дня, когда увидела статью, в которой её назвали падшей женщиной и авантюристкой, она запретила Бриджит приносить их в дом, потому что не хотела знать, что пишут о ней. Ей было всё равно, или она убеждала себя, что ей всё равно, потому что каждое новое слово, каждое новое оскорбление вонзались в её сердце, как иглы, и она не могла больше выносить этой несправедливости, этой ненависти, которая лилась на неё со страниц дешёвых газетёнок, продающих скандалы за Пенни. Когда-то она была сильной. Но это было в другой жизни, и там не было этих бесконечных судов, выматывающих всю душу, все силы до последней капли. Сплетни и скандалы там не играли такой роли, и она не становилась изгоем, если о ней писала желтая газетенка. Друзья и враги просто подсмеивались над прессой, тут же забывая даже саму суть статейки.

Но в Англии было не так. Тут каждое слово журналистов обсуждали на улицах. Люди испытывали настоящие чувства к героям заметок и статей. Они готовы были гнать ее, и кидали бы камнями, если бы закон не запрещал этого безумния. Тут она становилась изгоем за любой неверный шаг, а какой шаг верный она не всегда могла оценить, часто оценивая свои поступки с высоты 21 века.

— Миледи, — говорила Бриджит, глядя, как она отворачивается от стопки свежих газет, которые слуга положил на столик в гостиной, — вы должны знать, что о вас пишут. Вы должны знать, какие враги у вас есть и какие друзья. Нельзя прятать голову в песок, как страус.

Джулия качала головой. Бриджит была девушкой 19 века и она была права. Только Джулия не могла позволить себе окончательно подчиниться мнению толпы, подстраиваться под её чаяния и представления о том, как должна вести себя женщина, требующая развода. Она привыкла требовать, а не просить, и ломала свое сознание до того, что просто перестала понимать, где правда, а где ложь, позволила себе влюбиться в негодяя, и обмануть себя в самом главном.

— Я не хочу знать, Бриджит, — сказала она, и её голос звучал глухо, как у человека, который устал бороться и готов сдаться. — Пусть пишут что хотят. Чем меньше я знаю, тем легче мне жить.

Когда она вернулась в дом на Гросвенор-сквер после суда, у входа уже собралась толпа журналистов — человек двадцать, не меньше, с блокнотами и карандашами, с жадными, любопытными глазами, которые видели в ней не человека, а сенсацию, не женщину, а газетную утку, которую можно тиражировать и продавать тысячами экземпляров. Они кричали, перебивая друг друга, задавали вопросы, на которые она не хотела отвечать, и их голоса сливались в единый, нестройный, но от этого не менее пугающий гул, от которого у неё кружилась голова и подкашивались колени.

— Леди Эшворт, правда ли, что из-за вас стрелялись двое мужчин?

— Леди Эшворт, как вы будете жить с графом после всего, что случилось?

— Леди Эшворт, вы сожалеете о том, что виконт ранен или вы желали его смерти?

Она стояла в нескольких шагах от дома, чувствуя, как её руки дрожат, и не знала, что сказать, как пройти сквозь эту толпу, где её встречали, как врага, как преступницу, как женщину, не достойную уважения. Бриджит, которая была рядом, пыталась заслонить её собой, но журналисты напирали, и Джулия уже подумала, что ей придётся прорываться силой, как вдруг дверь дома открылась, и на пороге появился граф Эшворт.

Он был бледен, под глазами залегли тёмные круги. Но его голос, когда он заговорил, был твёрд и холоден, как сталь, и его взгляд, которым он обвёл толпу журналистов, заставил самых нахальных отступить на шаг.

— Оставьте леди Эшворт в покое, — сказал он, и его слова падали, как камни, — Она не будет отвечать на ваши вопросы. Она не даст вам интервью. Она не сделает ничего, что могло бы помочь вам продать ваши грязные листки. Убирайтесь, пока я не позвал полицию.

Журналисты зароптали, кто-то попытался возразить, но граф шагнул вперёд, и его фигура — высокая, прямая, внушительная — заслонила собой Джулию, как стена, как щит, как крепость, за которой можно было спрятаться от всего мира. Он взял её за руку и повёл в дом, и его пальцы, сжимавшие её запястье, были твёрдыми и уверенными.

— Спасибо, — сказала она, когда дверь за ними закрылась и шум толпы остался снаружи, приглушённый толстыми стенами особняка.

Граф отпустил её руку и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и в его глазах, тёмных и глубоких, было что-то, чего она не могла определить — то ли сожаление, то ли что-то ещё, что она боялась назвать даже в своих мыслях.

— Вы моя жена, леди Эшворт, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, почти безразлично. — Я не могу позволить, чтобы вас травили, как дикого зверя. Это унижает не только вас, но и меня. И потом... мы теперь живём под одной крышей. У нас общий дом. Я не хочу, чтобы он был опозорен больше, чем уже опозорен.

Она хотела ответить что-то колкое, напомнить ему о том, как он сам когда-то унижал её, как называл деревенщиной, как отослал в ссылку, как позволял слугам смеяться над ней, но слова застряли в горле, потому что она вдруг поняла — этот человек неуловимо изменился, или это она изменилась, или что-то изменилось между ними. Теперь они уже не те, кем были несколько месяцев назад.

Она поднялась по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, как будто ноги налились свинцом, а сердце колотилось слишком быстро. Бриджит, которая шла следом, несла небольшой саквояж с самыми необходимыми вещами, и её лицо было бледным и испуганным, как у человека, который не знает, что ждёт их впереди, но понимает, что ничего хорошего все же не ждет. Слуги, встретившие их в прихожей, смотрели на Джулию с жалостью и осуждением. Они знали всё, что писали газеты, знали о дуэли, о ранении виконта, о скандале, который потряс Лондон, но никто из них не знал, как теперь относиться к ней.

Джулия прошла в свои покои, те самые, где она жила, когда приехала в Лондон, наивная и полная надежд, и остановилась на пороге, глядя на знакомую мебель, на тяжёлые портьеры, на холодный камин, и чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, которые она сдерживала весь день. Всё здесь было таким же, как тогда, но она сама стала другой, и ей казалось, что эти стены помнят каждую её слезу, каждую молитву, каждую надежду, которая так и не сбылась.

Бриджит помогла ей раздеться и развела огонь, и Джулия, оставшись одна, долго сидела у камина, глядя на языки пламени и думая о том, что произошло за последние дни. Себастьян не писал ни слова, ни строчки, хотя она так ждала его письма. Он уехал в Париж, как и сообщал в своём письме, и с тех пор от него не было никаких вестей. Джулия ждала его писем с таким отчаянием, что не могла спать по ночам, но скоро она начала понимать, что, возможно, он уехал навсегда, и что их история, которая началась так красиво и многообещающе, скорее всего уже закончена.

Она не винила его, он сделал то, что должен был сделать: он защитил её честь, рисковал своей жизнью ради неё, и теперь уехал, потому что не мог оставаться в Англии, где его могли арестовать за участие в дуэли. Но боль от его молчания была такой острой, что она не могла думать ни о чём другом, кроме как о том, почему он не написал, почему не дал о себе знать.

Виконт долго был на грани жизни и смерти. Пуля, выпущенная Себастьяном Келли, прошла в двух дюймах от сердца, и лекари не давали никаких гарантий, что он выживет. Леди Маргарет, узнав, что Джулия вернётся в дом, забрала его к себе, чтобы ухаживать за ним и чтобы он не оказался под одной крышей с женщиной, которая его погубила. Каждый день она присылала графу почти одинаковые записки, в которой сообщала, что Джордж в лихорадке, что он мечется в бреду и что никто не знает, чем это кончится. Джулия тоже читала эти строки, и её сердце сжималось от боли — не от любви, нет, той любви, которую она когда-то питала к виконту, больше не было, а от чувства вины, от осознания того, что именно её наивность, её доверчивость, её слепота привели к тому, что молодой, красивый, полный жизни человек теперь лежит при смерти, и что она, возможно, никогда не сможет искупить эту вину.

Она боялась, что он умрёт, и что его смерть будет на её совести, и что она никогда не сможет простить себе этого, даже если весь мир скажет ей, что она не виновата, что это он сам выбрал свою судьбу, что это он решил использовать её в своей грязной игре. В глубине души она понимала, что виконт не был невинной жертвой, что он сам спровоцировал эту дуэль своим предательством, своей ложью, своей холодной, циничной игрой, но это понимание не облегчало её страданий, потому что она не привыкла желать зла даже тем, кто причинил ей боль.

Она переживала его предательство как переживают не просто потерю любви, а как крушение иллюзий, когда понимаешь, что человек, которому открыл своё сердце, которого считал другом, в любовь которого свято верил, на самом деле использовал тебя, как пешку в чужой игре, и не испытывал к тебе ровно никаких чувств, кроме холодного, расчётливого интереса и, возможно, презрения. Ей было стыдно за свою наивность, за то, что она не слушала Бриджит, которая предупреждала её, что виконт не тот, за кого себя выдаёт, что его улыбка фальшива, а его слова лживы. Она злилась на себя, и эта злость была хуже любой обиды, потому что её не на кого было направить, кроме себя самой.