Глава 19

Графа она почти не видела в первые дни после своего возвращения. Он запирался у себя в кабинете, не выходил к завтраку, не появлялся в гостиной, и слуги, которых Джулия расспрашивала о нем осторожно, боясь показаться назойливой, только пожимали плечами. Она не знала точно, что с ним происходит, потому что он не делился с ней своими переживаниями, а она не решалась спрашивать его ни о чем, даже когда видела его мельком. По косвенным признакам она догадывалась, что он тоже переживает потерю — не денег, нет, не состояния, не репутации, а женщины, которую он, возможно, по-настоящему любил, несмотря на всю свою холодность и надменность.

Мария Тотторн ушла от него. Это было известно всему Лондону, об этом писали газеты, потому что интерес к процессу графини Эшворт ещё не угас, а Джулии рассказала Бриджит, которая узнала обо всем на кухне от слуг. Джулия могла только посочувствовать своему мужу, ведь он столько сделал, чтобы Мария любила его, и тоже, как и она сама, получил в ответ только неблагодарность и предательство.

Однажды вечером, когда Джулия спустилась в библиотеку, чтобы взять новую книгу. Чтение для неё было единственным способом отвлечься от тяжёлых мыслей, которые не давали ей покоя ни днём, ни ночью. И в библиотеке, совершенно того не ожидая, она увидела своего мужа. Он сидел в кресле у камина, где огонь уже почти погас, оставив после себя только тлеющие угли, которые отбрасывали слабый, красноватый свет на его лицо и фигуру, и его поза выражала такую глубокую, всепоглощающую усталость, такое полное, безнадёжное отчаяние, что Джулия, забыв о том, что они не в лучших отношениях, что между ними так много обид и претензий, подошла и села в кресло напротив, не спрашивая разрешения, не зная, зачем она это делает, но чувствуя, что не может пройти мимо чужой боли.

Он не поднял головы, не посмотрел на неё, не произнёс ни слова, он просто продолжал сидеть неподвижно, как статуя, как человек, который потерял всё, что имело для него значение, и теперь не знает, как жить дальше, и ему всё равно, кто рядом с ним и что происходит. Джулия тоже сидела молча, не зная, что сказать, не зная, как утешить человека, который когда-то был её врагом, а теперь стал таким же потерянным и несчастным, как она сама.

— Я потерял всё, — сказал он вдруг, и его голос прозвучал глухо, почти безжизненно, как у человека, который только что проснулся после долгого, тяжёлого сна и ещё не понимает, где он и что с ним произошло. — Деньги, репутацию, надежду на будущее. Я потерял всё, к чему привык, всё, что считал своим, всё, что давало мне смысл существовать. Надеюсь, вы довольны, леди Эшворт?

Джулия молчала, не перебивая, не задавая вопросов, потому что понимала — он не ждёт от неё ответов, он просто хочет выговориться, хочет, чтобы кто-то выслушал его, даже если этот кто-то — женщина, которую он презирал, которую считал недостойной своего имени.

— Мария ушла от меня, — продолжил он, и в его голосе появились новые нотки — горечь, обида, какая-то беспомощность, которая возникает, когда понимаешь, что тебя предали, и не знаешь, как с этим жить. — Она узнала, что я практически разорён, что у меня нет денег, чтобы содержать её в той роскоши, к которой она привыкла. Она ушла к банкир Розенсу. Молодому, богатому, щедрому. Он обещал ей бриллианты и экипажи, которых я уже не мог ей дать. Она ушла, даже не попрощавшись. Просто собрала вещи и уехала, оставив записку: «Прощай, Роберт. Надеюсь, ты найдёшь своё счастье».

Он замолчал, и Джулия, глядя на его профиль, на красивые черты его лица, почувствовала, как её сердце сжимается от неожиданной, нежеланной жалости.

— Я думал, что она любит меня, — продолжал он, и его голос дрогнул. — Я думал, что она ценит меня, мой ум, мою любовь, моё отношение к ней. А она любила только мои деньги. И когда деньги кончились, любовь кончилась тоже. Так просто. Так банально. Так пошло. Я был для неё всего лишь кошельком, и когда кошелёк опустел, она выбросила меня, как ненужную вещь.

Он повернул голову и посмотрел на Джулию, и в его глазах, тёмных и глубоких, было столько отчаяния, что она невольно вздрогнула.

— А вы, леди Эшворт, — снова заговорил он, и в его голосе появилась насмешливая нотка, которую она так хорошо знала, но которая сейчас звучала не зло, а почти просительно, — вы, наверное, рады? Вы добились того, чего хотели — вы отомстили мне, вы разрушили мою жизнь, вы заставили меня страдать.

Джулия покачала головой.

— Нет, милорд, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Я не рада. Я никогда не радовалась чужому горю, даже когда это горе было заслуженным. Я не желала вам зла. Я только хотела быть свободной.

Они замолчали, и в этой тишине было столько всего — и боль, и странное, почти необъяснимое единение. Они оба были несчастны, и это несчастье на какой-то миг объединило их.

Через несколько дней, когда стало ясно, что виконт, скорее всего, выживет — лихорадка пошла на спад, рана начала заживать, и лекари сказали, что опасность миновала, — Джулия и граф не сговариваясь написали друг другу записки, с предложением переехать в Линкольншир. Решение суда требовало их совместного проживания под одной крышей, но суд не указал, где они обязаны жить. Оба не хотели оставаться в Лондоне, особенно когда начал падать первый снег.

Они собрались быстро. Карета увезла их двоих подальше от столицы с её сплетнями, пересудами и ненавистными газетчиками. Они обязаны жить вместе. Но совсем не обязаны жить в Лондоне, терпеть чужие пересуды, постоянно нарываться на обсуждение их процесса, их характеров, и получать комментарии на улице от чужих незнакомых

...

Зима уже вступала в свои права, и поля, которые Джулия помнила зелёными и цветущими, теперь были покрыты тонким слоем снега, сверкавшего на солнце тысячами крошечных бриллиантов. Дорога была долгой и утомительной, но Джулия, глядя в окно кареты на проплывающие мимо пейзажи, чувствовала, как напряжение, которое держало её последние недели, начинает понемногу отпускать, уступая место странному, почти забытому ощущению покоя.

Они ехали молча, но теперь это молчание не было враждебным или тягостным. Просто оба устали от слов, от споров, от обид, и им было легче сидеть и смотреть по сторонам, чем говорить о том, что было или что будет. Граф, который обычно вёл себя с ней холодно и отстранённо, сейчас казался задумчивым и немного грустным, и его взгляд, устремлённый в окно, был каким-то потерянным. Джулия невольно подумала: о чём он думает сейчас? О любовнице, которая его бросила? О брате, который чуть не погиб? О будущем, которого он боится? Или о ней, о женщине, которая сидит напротив, его жена, враг и просто попутчица, которую суд и судьба заперли с ним в одной карете?

Поместье встретило их той особенной, зимней тишиной, которая бывает только вдали от города, когда снег заглушает все звуки, а воздух становится таким чистым и прозрачным, что каждое слово звучит как колокол. Джулия, выйдя из кареты, огляделась и почувствовала, как её сердце наполняется чем-то, похожим на радость. Сад, который она так старательно восстанавливала прошлым летом, теперь был укрыт белым покрывалом, и старые дубы у входа, покрытые инеем, казались серебряными, сказочными, как будто она попала не в обычное имение, а в волшебное королевство, где время остановилось и где можно начать всё заново.

Граф встал рядом с ней, глядя на дом, на сад, на заснеженные поля, простирающиеся до самого горизонта, не скрывал своего удивления. Дорожки в саду были расчищены от снега, деревья обрезаны, цветы укрыты до весны. Белые статуи, стоявшие вдоль дорожки, казались сделанными из снега.

— Это не может быть моим имением, — сказал он, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти детское изумление. — Я помню это место запущенным, заброшенным, почти мёртвым. А теперь... теперь это похоже на райский уголок. Вы сделали это, леди Эшворт?

Джулия кивнула, и на её губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка, не насмешливая, не гордая, а счастливая от того, что её труд оценили.

— Я люблю этот дом, милорд, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Я люблю эти стены, этот сад, эти поля. Я вложила в него не только деньги, но и душу. Это единственное место в Англии, где я чувствую себя дома.

Граф посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и в его тёмных глазах было что-то, чего она не могла определить, то ли уважение, то ли благодарность, то ли что-то ещё, что она боялась назвать даже в своих мыслях.

— Вы прекрасно всё сделали, — сказал он, и это была первая похвала, которую она услышала от него за всё время их знакомства, и она прозвучала так просто, что у Джулии перехватило дыхание. — Я не умею говорить комплименты, миледи, но я не могу не признать вашу заслугу. Вы спасли это имение. Вы сделали его таким, каким оно должно было быть всегда.

Джулия стояла рядом с ним, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее, и не понимая, почему эти слова, сказанные таким спокойным, почти равнодушным тоном, так сильно её тронули, почему ей вдруг стало тепло и радостно, как в детстве, когда мать хвалила её за хорошие отметки.

В первые дни в Линкольншире они жили как соседи, которые случайно оказались в одном доме, но не мешали друг другу, потому что у каждого было своё пространство и свои заботы. Джулия занималась хозяйством, проверяла счета, разговаривала с управляющим, планировала работы на весну. Эти привычные занятия отвлекали её от тяжёлых мыслей о Себастьяне, о виконте, о той жизни, которую она оставила в Лондоне. Граф, который поначалу не знал, чем себя занять, целыми днями сидел в библиотеке, листая книги, или бродил по парку, заложив руки за спину, как неприкаянный призрак, не находящий покоя.

Но постепенно, так постепенно, что они сами не заметили, как это произошло, они начали общаться. Сначала это были короткие фразы за завтраком: «передайте, пожалуйста, масло», «какая сегодня погода», «вы не получали ещё почту?». Потом разговоры стали длиннее. Он спрашивал её о планах на весну, она спрашивала его о книгах, которые он читал. Потом они начали гулять вместе. Сначала по саду, потом по полям, потом в лесу, который начинался сразу за садом, и эти прогулки, сначала редкие и неловкие, становились всё более частыми и естественными, как будто они всегда гуляли вместе и не знали другой жизни.

Она не знала, почему ей так важно слышать его слова, видеть его улыбку, чувствовать его присутствие рядом, но она ловила себя на том, что ищет его взглядом, когда входит в комнату, что прислушивается к его шагам в коридоре, что радуется, когда он улыбается, и грустит, когда он хмурится. Она не хотела этих чувств, не звала их, не ждала, но они пришли, и она не знала, что с ними делать, и куда бежать от них, и как жить дальше.

Однажды, когда они гуляли по парку, и снег скрипел под ногами, а морозный воздух щипал щёки, он вдруг остановился и посмотрел на неё тем самым долгим, внимательным взглядом, от которого у неё кружилась голова.

— Вы знаете, леди Эшворт, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, почти застенчиво, как у мальчика, который впервые признаётся в любви, — я никогда не думал, что буду рад вашему обществу. Я считал вас чужой, надоедливой, неуместной. Но теперь... теперь я понимаю, что ошибался. Вы — единственный человек в этом доме, с которым я могу говорить. Вы — единственная, кто ничего не требует от меня. И я благодарен вам за это.

Джулия смотрела на него, и в её душе, на дне, где-то очень глубоко, загорался тот маленький, хрупкий огонёк, который она так долго гасила, боясь обжечься, боясь поверить, боясь снова ошибиться.

— Я тоже рада вашему обществу, милорд, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но в этой тишине было столько искренности, которая возникает, когда понимаешь, что ты не один.

Они пошли дальше, и их руки, засунутые в карманы пальто, почти касались друг друга, и снег скрипел под ногами, и солнце, выглянувшее из-за туч, осветило их лица, и Джулия подумала, что, возможно, это и есть счастье — не громкое, не победное, а тихое, незаметное, которое не требует ни аплодисментов, ни признания, ни даже слов, — просто быть рядом, просто идти по снегу, просто чувствовать, что ты не одна.