Глава 5

Лондон встретил Джулию серым, холодным утром начала марта, когда ветер рвал с неё плащ, раскачивая начавшие зеленеть деревья. Дорога из Линкольншира заняла почти два дня, и всё это время Джулия почти не спала, глядя в окно кареты на бескрайние поля, которые медленно сменялись аккуратными живыми изгородями, а те, в свою очередь, уступали место сначала редким деревням, а потом и предместьям большого города, с их убогими лачугами, дымом и нищетой, которая так резко контрастировала с великолепием центральных улиц.

Бриджит, сидевшая напротив, дремала, уронив голову на плечо, и Джулия смотрела на её мирное, усталое лицо и думала о том, что эта девушка, верная и преданная, возможно, единственный человек во всей Англии, который действительно желает ей добра. Все остальные — слуги, соседи, смотрели на неё либо как на чужую, либо как на забавную диковинку, либо как на кошелёк, который можно потрошить без зазрения совести. Но Бриджит была её, ирландской, крови, такой же чужой в этом холодном, высокомерном мире, как и она сама, и эта общая чужеродность связывала их крепче любых родственных уз.

Когда карета наконец въехала на Гросвенор-сквер, Джулия почувствовала, как её сердце забилось быстрее — не от радости, нет, скорее от того напряжённого ожидания, которое всегда предшествует битве. Она не знала, встретит ли её граф, и если встретит, то в каком настроении он будет. Её письмо, короткое и холодное, не оставляло сомнений в её намерениях, но она достаточно хорошо изучила своего мужа за те несколько раз, что они виделись, чтобы понимать: он не из тех, кто принимает вызовы спокойно. Его гнев, тихий и ледяной, был опаснее любых криков и угроз, и Джулия готовилась к нему, как готовятся к шторму опытные моряки — затягивая все узлы и проверяя якоря.

Она не ошиблась. Едва она переступила порог дома, как дворецкий с неизменным бесстрастным лицом сообщил ей, что граф Эшфорт ожидает её в своём кабинете, и Джулия, не снимая дорожного платья и не дав Бриджит даже поправить её причёску, направилась туда, чувствуя, как под её корсетом растёт то самое холодное, спокойное напряжение, которое когда-то помогало ей выходить победительницей из самых сложных переговоров.

Кабинет графа находился на втором этаже, в западном крыле дома, и Джулия ни разу не была там за всё время своего первого, двухнедельного пребывания в Лондоне. Дверь была приоткрыта, и она вошла без стука — в конце концов, она была его женой, а не робкой посетительницей, и не собиралась ждать приглашения там, где ей и так были не рады.

Граф сидел за огромным письменным столом из тёмного дуба, заваленным бумагами, книгами и какими-то отчётами, и при её появлении даже не поднял головы, продолжая что-то писать, словно её присутствие было столь незначительно, что не заслуживало даже взгляда. Это была демонстративная, оскорбительная небрежность, и Джулия, которая знала цену таким приёмам, не повелась на неё. Она подошла к одному из кресел, стоявших перед столом, и села, не дожидаясь приглашения, скрестив руки на коленях и приняв ту позу спокойного, терпеливого ожидания, которая говорила громче любых слов: она никуда не уйдёт, и у неё есть время ждать столько, сколько потребуется.

Наконец граф отложил перо, поднял голову, и их взгляды встретились. В его тёмных глазах не было ни удивления, ни радости — только холодная, спокойная злость, которая, как Джулия уже знала, была его естественным состоянием в её присутствии.

— Вы всё-таки приехали, — сказал он, и его голос звучал так ровно, будто он констатировал погоду за окном. — Я надеялся, что вы проявите благоразумие и останетесь в Линкольншире, но, как вижу, мои надежды были напрасны.

— Вы писали, что настоятельно рекомендуете мне остаться, милорд, — спокойно ответила Джулия, выдерживая его взгляд. — Но в вашем письме не было прямого приказа, а поскольку я ваша жена, а не ваша подчинённая, я сочла возможным последовать собственному желанию.

Граф усмехнулся — той самой холодной, надменной усмешкой, которая, казалось, была его щитом и оружием одновременно.

— Желанию, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Вы говорите о желаниях, миледи, будто они имеют какое-то значение. Позвольте мне быть с вами откровенным, чтобы между нами не осталось никаких недопониманий. Я не намерен представлять вас в свете. Вы не та женщина, которая могла бы стать гордостью моего рода, и я не собираюсь подвергать себя насмешкам, выводя в общество жену с ирландским акцентом и провинциальными манерами.

Эти слова, произнесённые с ледяным спокойствием, должны были бы ранить её, заставить её сердце сжаться от боли и обиды. Но Джулия, которая за лето в Линкольншире успела не только выучить английское произношение, но и укрепить свою самооценку, почувствовала не боль, а гнев — холодный, ясный, почти ослепляющий в своей чистоте.

— В брачном договоре, милорд, — сказала она, и её голос зазвучал твёрже, чем она сама ожидала, — чёрным по белому написано, что мне полагается жить в вашем лондонском доме и пользоваться всеми правами, соответствующими моему титулу. Я не прошу у вас любви или даже уважения, но я требую того, что мне причитается по закону.

Граф откинулся на спинку кресла, и на его красивом, холодном лице появилось выражение, которое Джулия не могла истолковать иначе как скучающее превосходство.

— Вы плохо читали договор, леди Эшфорт, или же ваш поверенный оказался не столь искусен, как вам казалось, — сказал он, и в его голосе проскользнула лёгкая, едва заметная насмешка. — Там сказано, что вы будете жить в моём доме и носить мой титул. Там ничего не сказано о том, что я обязан вывозить вас в свет, представлять знакомым или делать вас частью моей жизни. Вы можете жить в этом доме сколько угодно, миледи, сидеть в своей гостиной, читать книги, играть на фортепиано — делайте что хотите. Но я не буду тратить своё время и свою репутацию на то, чтобы вводить вас в общество, которое с презрением относится к выскочкам и охотницами за титулами.

Он сделал паузу, давая ей время осмыслить сказанное, и добавил, уже более мягко, но от этого не менее жестоко:

— Поэтому, леди Эшворт, я советую вам — в последний раз, советую, а не приказываю — вернуться в Линкольншир. Там вы никому не мешаете, там вы можете заниматься своими садами и своими сменами управляющих, сколько вашей душе угодно. Но в Лондоне вам делать нечего.

Джулия почувствовала, как её пальцы сжались в кулаки, но она заставила себя сохранить на лице выражение спокойного, почти равнодушного внимания. Она не доставит ему удовольствия увидеть, как сильно её задели его слова.

— Кстати о Линкольншире, — продолжал граф, и в его голосе появились новые, более твёрдые нотки. — Что вы там устроили? Вы уволили управляющего, который служил ещё моему отцу тридцать лет, без моего ведома и разрешения. Вы наняли какого-то выскочку из соседней деревни, который теперь командует арендаторами так, будто он сам граф. Вы заказали новую мебель, наняли садовников, истратили кучу денег на то, о чём я вас даже не просил. Какого чёрта, миледи, вы позволяете себе распоряжаться в моём имении, будто оно ваше собственное?

Джулия выдержала его взгляд, и в этот момент, глядя в его холодные, злые глаза, она вдруг с удивительной ясностью поняла, что этот человек — красивый, знатный, богатый — на самом деле просто жадный. Жадный до денег, до власти, до контроля, до всего, что может укрепить его положение в этом мире. Он взял её приданое, взял её имя, взял её молодость и свободу, и теперь он хотел, чтобы она сидела тихо, не отсвечивала, не тратила «его» деньги и не создавала ему проблем. А она, глупая, надеялась, что сможет построить с ним если не любовь, то хотя бы дружбу, хотя бы уважение.

— Я уволила вашего управляющего, милорд, потому что он воровал у вас, — сказала она ровно, не повышая голоса. — За те годы, что он управлял имением, его личный счёт в банке вырос в двадцать раз, а доходы имения упали втрое. Я могу показать вам счета, если вы сомневаетесь в моих словах. Нового управляющего я наняла потому, что он честен, умён и хорошо знает своё дело, и уже за это лето доходы имения выросли на треть. Садовников я наняла потому, что дом и сад находились в таком запустении, что стыдно было показаться на глаза соседям. И мебель я заказала потому, что в гостиной, где я принимала гостей, стулья шатались и того и гляди развалились бы под кем-нибудь из уважаемых людей.

Она перевела дух и добавила, с лёгкой, едва заметной усмешкой:

— И да, милорд, я потратила на всё это ваши деньги. Но, как я уже сказала, доходы выросли, и к концу года вы не только вернёте всё потраченное, но и получите прибыль. Так что, возможно, вам стоило бы не гневаться, а поблагодарить меня за то, что я спасла ваше имение от полного разорения.

Граф смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах, помимо злости, появилось что-то ещё — что-то похожее на удивление, смешанное с недоверием. Он, кажется, не ожидал, что эта девушка, которую он считал наивной провинциалкой, окажется способна на такой расчётливый, рациональный подход к управлению.

— Доходы выросли, — признал он после долгой паузы, и его голос прозвучал чуть тише, чем прежде. — Это правда, я проверил отчёты, и они меня удивили. Но это не причина, чтобы распоряжаться моим имуществом без моего согласия. Вы могли бы посоветоваться со мной, прежде чем увольнять управляющего, который служил моей семье три десятилетия.

— А вы бы ответили на моё письмо, милорд? — спросила Джулия, и в её голосе впервые прозвучала та самая сталь, которая когда-то делала её лучшим переговорщиком в своей компании. — Я писала вам три раза за первые две недели. Вы ни разу не удостоили меня ответом. Так что не обессудьте — я действовала по своему усмотрению, потому что у меня не было выбора.

Граф медленно поднялся из-за стола, и Джулия, тоже встав, почувствовала, как между ними натянулась невидимая струна напряжения, готовая вот-вот лопнуть. Он подошёл к окну и встал спиной к ней, глядя на площадь, где редкие прохожие кутались в плащи от холодного ветра.

— Вы останетесь в этом доме, — сказал он, не оборачиваясь. — Спорить с вами бесполезно, вы слишком упрямы для этого. Но запомните, леди Эшворт: я не изменю своего решения. Я не буду представлять вас в свете. Вы можете жить здесь, можете ходить в парк, можете посещать церковь — делайте что угодно, лишь бы вы не позорили моё имя. Но если вы не уедете к лету добровольно, я найду способ отправить вас в Линкольншир силой. У меня достаточно людей и достаточно влияния, чтобы это сделать.

Он повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый ледяной огонь, который она уже начинала узнавать.

— Вы поняли меня, миледи?

Джулия посмотрела на него — на этого красивого, холодного, жестокого человека, который был её мужем и который, казалось, ненавидел её за само её существование, — и внутри неё что-то перевернулось. Не страх, нет. Презрение. Глубокое, всепоглощающее презрение к человеку, который взял её деньги, отнял её свободу, а теперь ещё и угрожал ей, будто она была не его женой, а провинившейся служанкой.

— Попробуйте, милорд, — сказала она тихо, но так, что каждое её слово прозвучало как пощёчина. — Попробуйте отправить меня силой, и посмотрим, что скажут газеты, когда я расскажу им, как граф Эшворт обращается со своей законной женой. У меня ирландские корни, и я умею быть громкой, когда это необходимо. Не заставляйте меня показывать вам это умение.

Она развернулась и вышла из кабинета, не дожидаясь его ответа, и её шаги гулко отдавались в тихом, пустом коридоре. Бриджит ждала её в покоях, бледная и испуганная, и Джулия, войдя в свою гостиную, наконец позволила себе выдохнуть — глубоко, прерывисто, чувствуя, как дрожат её руки.

— Всё в порядке, — сказала она служанке, хотя ничто вокруг не говорило о порядке. — Всё будет хорошо. Я не сдамся.

В следующие дни она почти не видела графа — он исчезал рано утром и возвращался поздно ночью, иногда, как шептали слуги, и вовсе не возвращался, оставаясь ночевать где-то в городе. Джулия не спрашивала, куда он ездит и с кем проводит время, но слухи, которые, как грязь, прилипали к подошвам в этом доме, всё равно доходили до неё, и с каждым днём они становились всё откровеннее и унизительнее.

Граф тратил деньги — её деньги, как она с горечью понимала, потому что её приданое было единственным, что поддерживало его образ жизни, — на актрис, на женщин полусвета, которые окружали его в ресторанах и театрах. Он водил их в Оперу, покупал им драгоценности, снимал для них квартиры, и вся эта роскошь, вся эта показная щедрость оплачивалась из кармана той, кого он даже не считал достойной того, чтобы показаться с ней в обществе.

Джулия слушала эти сплетни, и с каждым новым словом презрение к мужу росло в её душе, заполняя собой всё свободное пространство, где раньше жила наивная надежда на то, что между ними может возникнуть хотя бы дружба. Она не любила жадных мужчин. В своей прошлой жизни она встречала таких — успешных, красивых, уверенных в себе, которые брали от жизни всё, не давая ничего взамен, и которые считали, что женщины существуют лишь для того, чтобы украшать их существование и оплачивать их счета. Этот граф был одним из них, только в старом, аристократическом обличье, и Джулия, которая слишком хорошо знала цену таким людям, начала презирать его с той особенной, всепоглощающей силой, которая возникает, когда разочарование достигает своего предела.

Через неделю после её приезда, собрав всю свою решимость в кулак, она решилась на шаг, который, как она знала, вызовет очередной скандал, но который она не могла больше откладывать. Она хотела увидеть этот мир, в который её не пускали, хотела своими глазами посмотреть на тех женщин, ради которых её муж тратил её деньги, хотела, наконец, понять, насколько глубоко она увязла в этой чужой, враждебной жизни.

Она оделась в одно из своих новых платьев — тёмно-синее, из тяжёлого шёлка, с отделкой из серебряных кружев, которое делало её бледную кожу почти прозрачной, а светлые волосы — похожими на расплавленное золото в свете свечей, — взяла Бриджит и отправилась в Королевский театр, где в тот вечер давали оперу.

Театр был великолепен. Золото, бархат, хрустальные люстры, которые сверкали тысячами огней, отражаясь в огромных зеркалах, женщины в бриллиантах, мужчины в орденах и мундирах, запах дорогих духов — всё это дышало той особенной, чуть вульгарной роскошью, которая так нравится богатым и так презираема истинными аристократами. Джулия сидела в ложе, которую ей удалось снять через поверенного — не в самой престижной, но достаточно близкой к сцене, чтобы видеть и слышать всё, что происходит в зале, — и смотрела на эту красивую, фальшивую жизнь, как смотрят на театральную сцену, зная, что за кулисами всё совсем не так, как кажется.

И тогда она увидела его.

Граф сидел в противоположной ложе, в компании ослепительно красивой женщины с чёрными, как смоль, волосами, уложенными в сложную причёску, и бриллиантами на шее, которые стоили, наверное, целое состояние. Она смеялась, запрокинув голову, и граф смотрел на неё с тем выражением, которого Джулия никогда не видела на его лице — тёплым, почти нежным, полным той самой страсти, которую он так тщательно прятал за своей ледяной маской.

Джулия смотрела на них, и в её душе смешивались самые разные чувства — боль, унижение, гнев, но больше всего, пожалуй, странное, почти болезненное облегчение. Теперь она знала правду. Её муж не просто презирал её — у него была другая женщина, красивая, взрослая, искушённая, и он не скрывал этого, он выставлял свою любовницу напоказ, в то время как законная жена сидела в ложе одна и смотрела на него издалека, как на чужого, незнакомого человека.

Она вернулась домой поздно, когда опера уже закончилась и толпы зрителей разошлись по своим экипажам. Граф ждал её в гостиной, и его лицо, когда она вошла, было таким же ледяным, как и всегда, но в глазах горел тот самый огонь, который она научилась распознавать.

— Вы были в опере, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением.

— Да, — ответила Джулия, снимая перчатки и не глядя на него. — Я хотела посмотреть, как развлекаются лондонцы.

— Вы видели меня.

Она подняла глаза и посмотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни страха, ни стыда — только та самая холодная, спокойная решимость, которая, казалось, начинала пугать его больше, чем любые слёзы или истерики.

— Да, — сказала она. — Я видела вас. С очень красивой женщиной. Судя по бриллиантам на её шее, она вам дорого обходится.

Граф усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — только горечь, которую он, кажется, не мог или не хотел скрывать.

— Если бы у этой женщины было приданое, — сказал он тихо, почти шепотом, — я бы даже не посмотрел в сторону Ирландии. Но у неё нет ничего, кроме красоты и страсти, а у вас, миледи, есть деньги, которых мне хватает, чтобы поддерживать всё это.

Он обвёл рукой комнату — богатую, красивую, холодную комнату, в которой не было ни капли тепла, — и добавил:

— Так что не лезьте в мои дела, леди Эшворт. Занимайтесь своими садами и своими сменами управляющих, а я буду заниматься своей жизнью. Мы не мешаем друг другу — это всё, что я прошу.

Он повернулся и вышел, и через несколько минут Джулия услышала, как хлопнула входная дверь — он уехал, наверное, к ней, к той красивой женщине с бриллиантами, которая умела смеяться так, что он смотрел на неё с теплотой.

Джулия осталась одна посреди роскошной, чужой гостиной, и в её душе, наконец, наступила та ясность, которая приходит только после долгих, мучительных сомнений. Она не будет мешать ему в его личной жизни. Пусть любит кого хочет, пусть тратит деньги на кого хочет — это уже не имеет значения. Но она будет биться за свои деньги, за свою свободу, за право жить так, как она хочет, а не так, как ему удобно.

Она подошла к окну, отодвинула портьеру и посмотрела на ночной Лондон — тёмный, таинственный, полный опасностей и возможностей. В её груди росло что-то новое, что-то, что не было ни обидой, ни гневом, ни отчаянием. Это была решимость. Холодная, твёрдая, непоколебимая решимость бороться за себя, чего бы это ни стоило.

«Я найду способ, — сказала она себе, глядя на огни города, которые мерцали в ночи, как далёкие, недосягаемые звёзды. — Я найду способ выбраться из этой клетки, и никто — ни ты, ни твои любовницы, ни весь этот чопорный, лицемерный свет — не сможет меня остановить».

Она отошла от окна и позвала Бриджит, чтобы та помогла ей раздеться. Завтра начинался новый день, и она была полна решимости прожить его так, чтобы этот холодный, жестокий человек, её муж, наконец понял, с кем связался. Она не будет больше плакать по ночам в подушку. Она будет действовать.