Глава 6

Прошло ещё несколько дней, и Джулия уже начала привыкать к той странной, почти призрачной жизни, которую она вела в доме на Гросвенор-сквер. Она вставала по утрам, пила шоколад в своей гостиной, читала газеты и книги, занималась с учителем английского, окончательно избавляясь от акцента, иногда выходила прогуляться в парк или в музей, и ждала, когда наступит вечер, чтобы снова лечь спать и начать всё заново. Граф, как и обещал, не обращал на неё никакого внимания — они почти не пересекались в коридорах, не встречались за обедом, не обменивались даже холодными приветствиями, и этот молчаливый, ледяной мир, установившийся между ними, начинал казаться Джулии вечным, как сама Англия.

Она уже почти смирилась с тем, что её жизнь в Лондоне будет именно такой — тихой, незаметной, полной того особенного одиночества, которое ощущаешь, находясь в толпе чужих, равнодушных людей, — когда в доме появилась неожиданная гостья, которая одним своим присутствием нарушила этот хрупкий, болезненный баланс.

Это была леди Маргарет Хейвуд, кузина графа по материнской линии, женщина лет сорока, сохранившая, несмотря на возраст, ту особую, благородную красоту, которая свойственна англичанкам старой закалки. Она была высокой, стройной, с седеющими тёмными волосами, уложенными в сложную причёску, и живыми, умными глазами, которые, казалось, замечали всё вокруг, ничего не упуская из виду. Когда дворецкий доложил о её прибытии, Джулия как раз сидела в гостиной с книгой, и она не успела даже встать, чтобы уйти в свои покои — дверь открылась, и леди Маргарет вошла, быстрая, энергичная, полная той жизненной силы, которой так не хватало в этом холодном, безмолвном доме.

— Ах, простите, я думала, что застану Роберта, — сказала она, увидев Джулию, и остановилась, слегка приподняв брови. — А вы, должно быть, его новая экономка? Что-то слишком молодая и хорошенькая для этой должности, но в наши дни всякое бывает.

Джулия медленно поднялась, чувствуя, как её сердце забилось быстрее — не от страха, а от того странного, почти забытого волнения, которое возникает, когда встречаешь человека, способного стать если не другом, то хотя бы союзником в этом чужом, враждебном мире. Она выпрямила спину, подняла подбородок и сказала тем спокойным, ровным голосом, который выработала за месяцы занятий:

— Я леди Эшворт, жена графа Эшфорта. А вы, как я понимаю, родственница моего мужа?

Легкое, почти незаметное замешательство промелькнуло на лице леди Маргарет, но она быстро взяла себя в руки и сделала шаг вперёд, протягивая руку для приветствия.

— Маргарет Хейвуд, кузина лорда Роберта, — сказала она, и в её голосе послышались нотки искреннего, неподдельного удивления. — Должна признаться, я ничего не знала о его женитьбе. Роберт не тот человек, который делится новостями с родственниками, но чтобы скрыть такое... — Она покачала головой, и её глаза, внимательные и цепкие, с интересом осмотрели Джулию с головы до ног. — Вы очень молоды, дитя. И красивы, хотя и не той холодной, надменной красотой, которую так ценят в наших кругах. Простите мою откровенность, я всегда говорю то, что думаю, и это качество не всегда считают достоинством.

Джулия, которая за последние месяцы успела привыкнуть к тому, что её внешность обсуждают, оценивают и находят недостаточно аристократичной, почувствовала не обиду, а странное облегчение. В голосе леди Маргарет не было той ледяной насмешки, которая звучала в словах графа, и не было того фальшивого, приторного восхищения, которое так часто встречается в светских разговорах. Было просто любопытство — живое, искреннее, почти дружеское, и Джулия, которая давно уже отвыкла от таких интонаций, почувствовала, как её сердце согревается чем-то, похожим на надежду.

— Садитесь, пожалуйста, леди Маргарет, — сказала она, жестом приглашая гостью сесть на диван. — Я велю подать чай. И если у вас есть вопросы, я постараюсь ответить на них настолько откровенно, насколько смогу.

Они проговорили больше часа, и за это время Джулия узнала о своём муже больше, чем за все месяцы, прошедшие с момента их свадьбы. Леди Маргарет знала о графе Эшфорт почти всё — его детство, его юность, его разочарования, его страсти, и она рассказывала об этом без осуждения, но и без прикрас, с той особенной, свойственной умным женщинам способностью видеть вещи такими, какие они есть.

— Он был другим когда-то, — сказала леди Маргарет, отпивая глоток чая из тонкой фарфоровой чашки. — Добрым, весёлым, полным надежд. Но смерть отца, долги, ответственность за разорённое имение — всё это сломало его. Он стал жёстким, закрытым, недоверчивым. А потом появилась она, и всё пошло окончательно не так.

— Она? — переспросила Джулия, хотя уже догадывалась, о ком идёт речь. — Вы имеете в виду ту женщину, с которой он сейчас живёт?

Леди Маргарет поставила чашку на блюдце и посмотрела на Джулию с выражением, в котором смешивались сочувствие и тревога.

— Вы знаете о ней? — спросила она тихо, почти шёпотом, хотя в комнате никого не было, кроме них.

— Я видела их вместе в опере, — ответила Джулия, и её голос прозвучал ровно, без тени горечи или обиды. — Красивая женщина. С бриллиантами на шее, которые, как я подозреваю, оплачены из моего приданого.

Леди Маргарет вздохнула и покачала головой, и в этом вздохе было столько сожаления, столько давней, накопленной за годы боли, что Джулия вдруг почувствовала себя не одинокой жертвой обстоятельств, а частью какой-то большой, печальной истории, которая длилась уже много лет и в которой не было победителей.

— Её зовут Мария Торнтон, — сказала леди Маргарет, понижая голос до доверительного шёпота. — Она актриса, хотя сейчас уже не играет на сцене — Роберт содержит её в такой роскоши, что работать ей больше не нужно. Она красива, это правда, и умеет очаровывать мужчин, но она была бедна, как церковная мышь. У неё нет ни рода, ни состояния, ни даже хорошей репутации. Её отец был мелким торговцем, а мать — прачкой, и если бы Роберт не встретил её, она, вероятно, закончила бы свои дни в какой-нибудь дешёвой труппе, играя второстепенные роли в провинциальных театрах.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и добавила, уже совсем тихо:

— Роберт сошёл с ума из-за неё. Я не знаю, что это — любовь, страсть или просто упрямство, но он готов на всё, лишь бы она была с ним. Он купил ей дом на Парк-лейн, один из лучших в Лондоне, нанял прислугу, заказал экипаж, осыпал драгоценностями — и всё это на деньги, которых у него не было. Он уже заложил несколько своих имений, и если не нашел способа расплатиться с долгами, всё, что осталось от состояния его отца, ушло бы с молотка.

Она посмотрела на Джулию, и в её взгляде появилось то особенное, почти материнское выражение, которое бывает у женщин, когда они смотрят на тех, кто по неопытности попал в беду.

— Поэтому он женился на вас, дитя, — сказала она, и её голос дрогнул. — Не потому, что вы ему понравились, не потому, что он хотел семьи или детей, а потому, что ему нужны были деньги. Ваше приданое, как я понимаю, достаточно велико, чтобы покрыть его долги и обеспечить эту женщину на многие годы вперёд. А вы... вы должны были сидеть тихо в его поместье, не вмешиваться, не задавать вопросов и радоваться титулу, который он вам дал.

Джулия сидела не двигаясь, и слушала эти слова, и в её душе поднималась волна — не гнева, не обиды, а странного, почти философского спокойствия. Всё, что говорила леди Маргарет, она и так уже знала или догадывалась, но услышать это от человека, который знал графа с детства, который не был заинтересован ни в обмане, ни в лести, было почему-то легче. Это была правда, голая, неприкрашенная правда, и Джулия, которая всегда предпочитала правду любым иллюзиям, чувствовала, как камень, лежавший на её сердце последние недели, начинает понемногу отпускать.

— Скажите, леди Маргарет, — спросила она после долгой паузы, и её голос звучал тихо, но твёрдо, — этот дом на Парк-лейн, который он купил для неё... он действительно оплачен из моего приданого?

Леди Маргарет отвела взгляд, и этого жеста было достаточно, чтобы Джулия получила ответ на свой вопрос.

— Я не знаю точно, откуда Роберт взял деньги на этот дом, — сказала кузина, — но я знаю, что в последние месяцы он сделал несколько крупных покупок, которые не мог бы позволить себе до вашей свадьбы. Судите сами, дитя.

Джулия кивнула, не проронив ни слова, и в её голове уже начал складываться план — смутный, опасный, полный неизвестности, но всё же план.

После того как леди Маргарет уехала, пообещав навестить её снова и познакомить со своими друзьями, Джулия долго сидела в гостиной, глядя на остывший чай и размышляя о том, что ей делать дальше. Ей нужно было увидеть этот дом своими глазами, убедиться в том, что её подозрения не были беспочвенными, и она решила, что сделает это сегодня же вечером.

Она оделась в простое, неброское платье, накинула тёмный плащ с капюшоном, который скрывал её светлые волосы, и, не сказав ни слова Бриджит, вышла из дома. Парк-лейн оказалась недалеко от Гросвенор-сквер — улица, застроенная красивыми, богатыми особняками, за окнами которых горел тёплый, уютный свет, и Джулия, идя по тротуару, чувствовала себя привидением, которое бродит по чужой, незнакомой жизни.

Дом, который принадлежал любовнице её мужа, был одним из лучших на этой улице — трёхэтажный, из светлого камня, с изящными коваными балконами и большими окнами, за которыми угадывались тяжёлые бархатные портьеры и хрустальные люстры. Джулия остановилась напротив, спрятавшись в тени старого платана, и стала ждать, сама не зная, чего именно она ждёт.

И дождалась.

Около девяти вечера, когда на улице уже стемнело и фонари зажгли свои тусклые, мерцающие огни, к дому подъехал экипаж, который Джулия узнала сразу — это был экипаж графа Эшфорт, тот самый, который стоял в конюшне на Гросвенор-сквер. Из него вышел её муж, одетый в вечерний сюртук и белоснежную рубашку, и направился к двери, которая открылась перед ним прежде, чем он успел постучать.

Дверь закрылась за ним, и Джулия осталась одна на тёмной улице, глядя на светящиеся окна этого красивого, чужого дома, в котором её муж проводил свои ночи с другой женщиной.

«Вот оно, значит, как, — подумала она, и в этой мысли не было ни горечи, ни отчаяния, только холодное, почти клиническое осознание факта. — Я — просто источник денег. Кошелёк на ножках, который должен сидеть тихо в поместье и не мешать ему жить своей настоящей жизнью. А она... она, видимо, не позволяет ему прикасаться ко мне, ревнует, устраивает скандалы, и он, чтобы сохранить мир, отослал меня подальше, чтобы я не стояла между ними».

Она постояла ещё несколько минут, глядя на тени, которые двигались за шторами, а потом развернулась и пошла обратно, к своему пустому, холодному дому, в котором её никто не ждал и не любил.

Вернувшись на Гросвенор-сквер, она не пошла в свои покои, а направилась прямо в кабинет графа. Дверь, к её удивлению, оказалась не заперта — слуги, вероятно, не ожидали, что кто-то осмелится войти туда без разрешения, — и Джулия скользнула внутрь, чувствуя, как её сердце колотится где-то у горла.

Кабинет был большим, тёмным, пахнущим кожей и старыми книгами. При свете единственной свечи, которую она зажгла от оставшейся в камине искры, Джулия начала осматривать стол — и то, что она нашла, превзошло все её самые мрачные ожидания.

В ящике стола, под ворохом писем и счетов, лежала толстая папка с аккуратно подшитыми документами — все расходы графа за последний год. Джулия перебирала их один за другим, и с каждым новым листом её лицо становилось всё бледнее, а руки всё сильнее сжимали бумаги.

Счёт от ювелира на сумму, которая могла бы покрыть годовое содержание небольшой деревни — бриллиантовое колье, серьги, браслет с рубинами, все эти украшения, которые, как знала Джулия, красовались на шее и руках Марии Торнтон в тот вечер в опере. Счёт от модистки, в три раза превышающий её собственные расходы на платья — и эти наряды были не для неё, а для той, другой женщины. Счёт за дом на Парк-лейн, купленный, как явствовало из документов, всего через месяц после подписания брачного контракта. Счёт за экипаж, запряжённый парой гнедых лошадей, которых она видела в конюшне и которые, как ей сказали, принадлежали графу лично.

Она перечитывала эти счета, и в её голове крутились цифры, складываясь в огромную, чудовищную сумму, которая уже была потрачена, истрачена на эту женщину, на её капризы, на её прихоти, в то время как сама Джулия, законная жена, сидела в Линкольншире и своими руками выращивала розы в запущенном саду, потому что у неё не было денег даже на новое платье, если не считать тех нескольких нарядов, которые она заказала по приезде в Лондон и за которые граф устроил ей скандал.

Она закрыла папку, положила её на место и выпрямилась, чувствуя, как внутри неё поднимается волна — не гнева, не отчаяния, а странной, холодной решимости, которая была сильнее любых эмоций.

«Я мечтала о детях, — подумала она, глядя на огонь свечи, который дрожал и метался в тёмной комнате. — Я мечтала о семье, о доме, о том, что мы будем вместе, что он полюбит меня, если не сразу, то со временем. А он... он просто использовал меня. Взял мои деньги, купил на них дом для своей любовницы, отослал меня в деревню, чтобы я не мешалась под ногами, и даже не счёл нужным сказать мне спасибо».

Она вышла из кабинета так же тихо, как и вошла, и в её душе, наконец, наступила та ясность, которая приходит только после долгих, мучительных сомнений. Она не винила графа в том, что он любил другую женщину — любовь не выбирают, и если его сердце принадлежало Марии Торнтон, что ж, так тому и быть. Но он повёл себя некрасиво, недостойно, подло. Он женился на ней, на девушке из Ирландии, не знатной, но имевшей право на уважение и честное отношение, только потому, что ему нужны были её деньги, и он считал, что она будет молчать, терпеть, радоваться титулу и не задавать лишних вопросов.

Он ошибся. И она собиралась доказать ему это.

На следующий день Джулия отправилась с визитом к леди Маргарет, которая приняла её с распростёртыми объятиями и тем искренним, неподдельным радушием, которого Джулии так не хватало в этом холодном, чужом городе. Они пили чай в уютной, обставленной со вкусом гостиной, и леди Маргарет рассказывала Джулии такие подробности, от которых у той темнело в глазах.

— У Роберта есть младший брат, Джордж, — сказала леди Маргарет, наливая себе вторую чашку чая. — Он сейчас в Париже, прожигает жизнь в казино и театрах, и, как я слышала, он тоже получил доступ к вашему приданому. Роберт выделил ему солидную сумму на содержание, и Джордж, который никогда не умел обращаться с деньгами, тратит их направо и налево, не думая о завтрашнем дне.

Джулия почувствовала, как её сердце ухнуло вниз, в пустоту. Ещё один, второй человек, который таскал деньги из её приданого, словно из бездонной бочки. Она вспомнила свои наивные мечты о детях, о том, как она будет растить их в этом красивом, старом доме, и ей стало почти физически больно от осознания того, как далека она была от реальности.

— И сколько, вы думаете, продержится моё приданое, если за него возьмутся такие люди? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, почти безразлично, хотя внутри неё всё кипело и бурлило.

Леди Маргарет покачала головой, и в её глазах появилось то выражение, которое бывает у людей, когда они видят неизбежную катастрофу, но не могут её предотвратить.

— Если они будут продолжать в том же духе, — сказала она, — то через два-три года от вашего состояния не останется и следа. Роберт не умеет экономить, а Джордж никогда не умел считать деньги. И тогда... тогда вы останетесь ни с чем, дитя. С титулом, который не принесёт вам ни гроша, и с мужем, который промотал всё, что вы принесли в этот брак.

Джулия сидела, глядя на узоры на чашке, и в её голове крутились мысли, быстрые, лихорадочные, как осенние листья на ветру. Она была женщиной в этом мире, а женщины здесь имели слишком мало прав. Она не могла просто забрать свои деньги и уйти — они уже были переданы графу по брачному контракту. Она не могла развестись по своему желанию — для этого нужны были веские основания и согласие мужа, которого она не получит. Она не могла даже пожаловаться в суд, потому что закон был на стороне мужа, а не жены, особенно такой жены, которая пришла из Ирландии и не имела влиятельных родственников в Лондоне.

Но она могла думать. Могла искать. Могла ждать своего часа, как ждёт хищник в засаде, зная, что рано или поздно добыча сама придёт к нему в лапы.

— Что мне делать, леди Маргарет? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучала та усталость, которую она так долго скрывала от всех. — Я не хочу оказаться на улице, когда эти двое истратят всё, что у меня было.

Леди Маргарет взяла её за руку — тепло, по-матерински, и её пальцы, сухие и тёплые, легли на дрожащие пальцы Джулии.

— Я не знаю, что вам делать, дитя, — сказала она тихо. — Но я знаю одно: вы умны, вы смелы и у вас есть характер. Это больше, чем у многих женщин, которые живут в этом городе. Вы найдёте способ. Я в этом уверена.

Джулия сжала её руку в ответ, и на мгновение ей показалось, что она не одна, что есть на этом свете люди, которые готовы поддержать её, даже если они ничего не могут изменить. Она посидела ещё немного, поблагодарила леди Маргарет за чай и за разговор, и отправилась обратно на Гросвенор-сквер, чувствуя, как в её душе зреет то самое решение, которое изменит всё.

По дороге домой она смотрела в окно кареты на лондонские улицы — грязные, шумные, полные жизни и смерти одновременно, — и думала о том, что этот мир несправедлив к женщинам. Он даёт им так мало прав, так мало возможностей, так мало способов защитить себя от жестокости и алчности мужчин. Но она была не просто женщиной. Она была той, кто помнил другой мир, другой век, другие правила, и она не собиралась сдаваться только потому, что оказалась в ловушке, из которой, казалось, нет выхода.

«Я найду способ, — сказала она себе, глядя на своё отражение в тёмном оконном стекле. — Я заставлю их уважать себя. Я заставлю их считаться со мной. И если для этого потребуется разрушить всё, что они построили, я сделаю это, не задумываясь».

Она вернулась в пустой, холодный дом, поднялась в свои покои и села писать письмо — не графу, нет, он не заслуживал её слов, а тому единственному человеку, который мог ей помочь в этой ситуации. Поверенному мистеру Харгрейвзу, который составлял брачный контракт и который, возможно, знал в нём такие лазейки, о которых она даже не догадывалась.

«Уважаемый мистер Харгрейвз, — написала она твёрдым, разборчивым почерком, — мне необходимо срочно встретиться с вами для обсуждения некоторых пунктов брачного соглашения. Дело не терпит отлагательств. Жду вашего ответа с нетерпением. Искренне ваша, леди Эшворт».

Она запечатала письмо, позвала Бриджит и велела отправить его с нарочным, не дожидаясь утра. А потом легла в постель, закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл к ней, потому что в её голове крутились всё те же мысли, всё те же вопросы, всё те же страхи и надежды, которые переплетались в тугой, мучительный узел.

«Что я могу сделать? — спрашивала она себя снова и снова. — Что я могу сделать, если закон не на моей стороне, если общество презирает таких, как я, если муж считает меня пустым местом, которое можно использовать и выбросить?»

И каждый раз ответ был один и тот же: она может бороться. Она может не сдаваться. Она может искать и ждать, и рано или поздно она найдёт ту щель, ту лазейку, тот единственный шанс, который изменит всё.

Она заснула только под утро, и ей приснилась Ирландия — зелёная, ветреная, с её бескрайним океаном и криками чаек, и сёстры, которые бежали к ней по берегу, смеясь и размахивая руками, и она бежала к ним навстречу, чувствуя, как песок хрустит под ногами, а солнце светит так ярко, что больно глазам.

Она проснулась со слезами на глазах и твёрдой, как сталь, решимостью в сердце. Сегодня она начнёт новый этап своей жизни. Этап, в котором она будет бороться не за любовь, не за уважение, а за самое главное — за свою свободу и за своё будущее.