Глава 7

Прошло ещё несколько дней, и Джулия уже начала привыкать к той странной жизни, которую ей приходилось вести в доме на Гросвенор-сквер — днём она была тенью, которую никто не замечал, а по ночам она лежала без сна, перебирая в уме счета, цифры и возможные пути отступления, которых, как она с горечью понимала, почти не существовало. Мистер Харгрейвз, её поверенный, обещал прийти на следующей неделе, и Джулия ждала этой встречи с таким нетерпением, с каким, наверное, узники ждут вестей с воли, не зная, принесут эти вести освобождение или новый приговор.

В одно серое, дождливое утро, когда Лондон утопал в тумане, а капли воды барабанили по оконным стёклам, словно кто-то невидимый исполнял на них бесконечную, печальную мелодию, в дом снова пожаловала леди Маргарет. Джулия, которая сидела в своей гостиной с книгой, услышала знакомый голос в прихожей и уже хотела выйти навстречу гостье, как вдруг заметила, что леди Маргарет не спрашивает о ней, а направляется прямо в кабинет графа, куда её проводил дворецкий с той почтительной поспешностью, которая так отличалась от его обычной невозмутимости.

Что-то кольнуло Джулию в самое сердце — не ревность, нет, скорее то самое неприятное чувство, которое возникает, когда понимаешь, что о тебе говорят за спиной, и говорят, вероятно, не самые лестные вещи. Она тихонько выскользнула из своей гостиной, прошла по коридору, стараясь ступать бесшумно, и замерла у двери кабинета, которая была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было разобрать слова, но не настолько, чтобы её могли заметить изнутри.

— Роберт, я пришла поговорить с тобой о твоей жене, — услышала она твёрдый, решительный голос леди Маргарет, в котором не было и следа той мягкой, дружеской интонации, которую кузина графа использовала в разговорах с Джулией. — Ты женился несколько месяцев назад, и до сих пор никого из родственников не уведомил об этом событии. Это неприлично, мой мальчик. Более того, это оскорбительно по отношению к твоей супруге.

Голос графа, в ответ на эти слова, прозвучал холодно и отстранённо, как голос человека, который привык, чтобы его оставляли в покое и не лезли в его дела.

— Моя супруга, Маргарет, совершенно не интересуется светской жизнью, — сказал он, и в его тоне послышалась та самая ленивая, насмешливая нотка, которую Джулия так хорошо знала. — Она предпочитает уединение, тишину и спокойную жизнь в деревне. Лондон утомляет её, а большие скопления людей вызывают у неё головную боль. Я не вижу смысла устраивать балы и приёмы в честь женщины, которая не оценит этих усилий и будет чувствовать себя неуютно в собственном доме.

Джулия, стоявшая за дверью, почувствовала, как её щёки заливает жаром — не от смущения, а от той самой, холодной, почти ослепляющей ярости, которая возникала в ней каждый раз, когда этот человек присваивал себе право говорить от её имени, искажая её желания, её характер, её саму. Она не говорила ему, что не любит Лондон. Она не жаловалась на усталость и головные боли. Это он, он сам отослал её в Линкольншир, чтобы она не мешала ему жить своей настоящей жизнью, и теперь он использовал эту ссылку как оправдание для своего пренебрежения.

— Я не верю тебе, Роберт, — сказала леди Маргарет, и в её голосе зазвучала сталь. — Я видела твою жену, я разговаривала с ней, и она не производит впечатления женщины, которая боится света или страдает от головных болей при виде гостей. Она умна, остроумна и держится с достоинством, которое делает честь любому аристократическому дому. Если ты не представляешь её родственникам, то только потому, что тебе это неудобно. Твоя... приятельница, с которой ты проводишь время, вероятно, не потерпит, чтобы у тебя была законная жена, появляющаяся в обществе.

В кабинете повисла тяжёлая, напряжённая тишина, и Джулия, затаив дыхание, ждала ответа мужа, чувствуя, как её сердце колотится где-то у самого горла.

— Моя личная жизнь не касается ни тебя, ни кого бы то ни было ещё, Маргарет, — сказал наконец граф, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я женюсь на ком хочу, живу с кем хочу и представляю свету тех, кого считаю нужным. Моя жена скоро уедет в Линкольншир — ей там нравится гораздо больше, чем здесь, и я не собираюсь мешать её склонности к уединённому, тихому образу жизни. Если ты хочешь с ней общаться, пожалуйста, навещай её там. Но в Лондоне ей не место.

Джулия услышала, как леди Маргарет поднялась, и по звуку её шагов поняла, что разговор окончен.

— Ты совершаешь ошибку, Роберт, — сказала кузина на прощание. — Большую ошибку. И когда ты поймёшь это, будет уже слишком поздно.

Дверь кабинета открылась, и Джулия едва успела отступить в тень, чтобы леди Маргарет не заметила её. Она смотрела, как кузина графа быстрым, решительным шагом направляется к выходу, и в её душе боролись два желания — остаться здесь, в этой тени, и сделать вид, что она ничего не слышала, или броситься вслед, догнать эту женщину, которая, как ей казалось, была сейчас единственным человеком в этом доме, способным понять её боль и её гнев.

Она бросилась вслед.

— Леди Маргарет, — окликнула она, когда та уже взялась за ручку входной двери. — Подождите, пожалуйста.

Леди Маргарет обернулась, и её лицо, ещё минуту назад такое твёрдое и решительное, смягчилось, когда она увидела Джулию, бледную, с горящими глазами, стоящую в полумраке прихожей.

— Вы слышали? — спросила она тихо, и Джулия кивнула, не в силах произнести ни слова.

Они вышли на улицу, где холодный ветер тут же набросился на них, трепля юбки и заставляя кутаться в шали. Леди Маргарет взяла Джулию под руку и повела её по мокрой от дождя мостовой, подальше от этого дома, где стены, казалось, были пропитаны ложью и равнодушием.

— Роберт неисправим, — сказала леди Маргарет, когда они отошли на достаточное расстояние. — Я знаю его с детства, и я никогда не видела его таким, каким он стал в последние годы. Эта женщина, эта Мария Торнтон, просто свела его с ума. Он потерял всякий стыд, забыл о семье, забыл о чести, забыл обо всех на свете. Я не знаю, что она сделала с ним, но он уже не тот человек, каким был когда-то.

Она остановилась и посмотрела на Джулию, и в её глазах, умных, добрых, усталых, появилось то выражение, которое бывает у людей, когда они видят несправедливость, но не могут ничего изменить.

— Но это не значит, что мы должны сдаться, дитя, — сказала она твёрдо. — Если Роберт не хочет представлять вас свету, мы сделаем это сами. В следующую субботу я устраиваю пикник в своём загородном доме. Будет много родственников, друзей, соседей. Вы приедете, и я представлю вас всем как свою дорогую гостью и жену моего кузена. Пусть Роберт злится, сколько хочет. Ему будет только хуже, если он попытается помешать.

Джулия сжала её руку в знак благодарности, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы — не от слабости, а от того внезапного, почти забытого ощущения, что она не одна, что есть на этом свете люди, готовые прийти на помощь, даже если это идёт вразрез с интересами их собственных родственников.

— Я приеду, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. — И я сделаю всё, чтобы вы не пожалели о своём приглашении.

Пикник в загородном доме леди Маргарет оказался именно таким, как она и обещала — тёплым, уютным, полным смеха и приятных, ни к чему не обязывающих разговоров. Дом, старинный, но хорошо сохранившийся, стоял на берегу небольшой реки, и хотя осень уже вступила в свои права, день выдался на редкость ясным и солнечным, словно сама природа решила помочь Джулии в её первом появлении перед родственниками мужа.

Гостей было около двадцати человек — женщины в красивых, но не слишком нарядных платьях, мужчины в твидовых пиджаках, дети, которые носились по лужайке с криками и визгом, и вся эта картина, такая живая, такая по-настоящему семейная, была так не похожа на холодную, чопорную атмосферу дома на Гросвенор-сквер, что Джулия почувствовала, как напряжение последних недель начинает понемногу отпускать ее.

Леди Маргарет представила её всем по очереди, и Джулия, которая готовилась к этому дню как к самому важному экзамену в своей жизни, вдруг обнаружила, что ей не нужно притворяться. Она была вежлива, но не подобострастна, остроумна, но не насмешлива, внимательна к собеседникам, но не назойлива, и её манера держаться, спокойная, уверенная, без тени провинциальной робости или светского высокомерия, вызывала у людей симпатию, а не холодное любопытство.

Она говорила с пожилым джентльменом о разведении роз и удивила его своими глубокими познаниями в этом деле, приобретёнными за лето в Линкольншире. Она обсуждала с молодой женщиной последний роман Диккенса и процитировала отрывок, который та не помнила, но который, как оказалось, точно передавал суть спора. Она играла с детьми в салки и не побоялась испачкать своё красивое платье, чем заслужила горячую любовь маленьких сорванцов и одобрительные взгляды их матерей.

К концу дня, когда солнце уже клонилось к закату и тени стали длиннее, а воздух наполнился прохладой, леди Маргарет отвела Джулию в сторону и сказала, сжимая её руку:

— Вы произвели фурор, дитя. Моя мать, которой почти семьдесят лет и которую трудно чем-либо удивить, сказала мне, что вы самая очаровательная молодая женщина, которую она встречала за последние годы. Мой брат, который скептически относится ко всем невесткам и жёнам в нашей семье, спросил, почему Роберт прячет такое сокровище в Линкольншире. Вы умны не по годам, и это видно каждому, кто с вами разговаривает.

Джулия улыбнулась, но в этой улыбке была и благодарность, и грусть, потому что она знала, что этот успех, этот маленький триумф не изменит главного — её муж по-прежнему не хотел её видеть, по-прежнему считал её ниже себя, по-прежнему проводил ночи с другой женщиной, тратя на неё деньги, которые должны были обеспечить её будущее.

— Спасибо вам, леди Маргарет, — сказала она тихо. — Спасибо за то, что поверили в меня, когда никто вокруг не верил.

Вернувшись на Гросвенор-сквер, Джулия чувствовала себя уставшей, но счастливой — впервые за долгое время она почувствовала, что может нравиться людям, что её не презирают за акцент и происхождение, что она способна завоевать симпатию даже в этом чужом, холодном мире. Она поднялась к себе, переоделась и уже собиралась лечь спать, когда дверь её гостиной распахнулась и на пороге появился граф Эшворт.

Он был бледен, и в его глазах горел тот самый ледяной огонь, который она научилась распознавать как верный признак его ярости. Он не кричал, не повышал голоса — он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё так, будто она была врагом, вторгшимся на его территорию.

— Я слышал, вы были на пикнике у леди Маргарет, — сказал он, и его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась опасность. — Вы встречались с моими родственниками, представлялись им, говорили с ними, как будто вы имеете на это право.

— Я имею на это право, милорд, — ответила Джулия, и её голос прозвучал так же ровно, как и его. — Я ваша жена, и я имею право знакомиться с вашими родственниками, даже если вы сами не хотите представить меня им.

Граф сделал шаг вперёд, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые лишь узким пространством, которое, казалось, искрилось от напряжения.

— Моя семья, мои родственники, мои связи — это моё дело, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто холодность, а неприкрытая, почти грубая злость. — Вы не имеете права вмешиваться в мою жизнь, знакомиться с моими родственниками за моей спиной, обсуждать меня с ними. Ваша деятельность неприемлема, леди Эшворт, и я требую, чтобы вы немедленно прекратили её.

Он перевёл дыхание и добавил, уже спокойнее, но от этого не менее жестоко:

— Вы уезжаете в Линкольншир. Завтра же утром. Я прикажу подать экипаж, и вы отправитесь туда, где вам и положено быть — вдали от Лондона, от моей семьи, от моей жизни. Там вы можете заниматься своими садамм и своими кружевами сколько угодно. Но в Лондоне вам не место.

Джулия смотрела на него, и в её душе поднималась волна такой силы, такой ярости, такой обиды, что она едва сдерживалась, чтобы не закричать. Она вспомнила, как этот человек встретил её в первый день, как смотрел на неё свысока, как отослал в Линкольншир, как тратил её деньги на свою любовницу, как лгал о ней своим родственникам, и внутри неё что-то щёлкнуло, сломалось, перевернулось.

— Нет, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. — Я не поеду в Линкольншир. Я останусь здесь, в Лондоне, и буду жить в этом доме, потому что это моё право, записанное в брачном контракте, который вы подписали собственной рукой. Вы не можете отправить меня в ссылку только потому, что я мешаю вам жить с вашей любовницей. Вы не можете запретить мне видеться с вашими родственниками, потому что они сами приглашают меня в гости, и я не нарушаю никаких законов, принимая эти приглашения.

Она шагнула к нему, и теперь они стояли так близко, что она могла видеть, как расширились его зрачки, как напряглись желваки на скулах, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки.

— Вы женились на мне, потому что вам нужны были мои деньги, — сказала она, и каждое её слово звучало как пощёчина. — Вы получили эти деньги, вы тратите их на свою любовницу, а меня вы хотите запереть в деревне, чтобы я не мешала вам жить так, как вы привыкли. Но я не игрушка, милорд, и не кошелёк на ножках. Я живой человек, и я имею право на свою жизнь, даже если эта жизнь не устраивает вас.

Она развернулась и вышла из гостиной, хлопнув дверью так сильно, что картины на стенах задрожали. Бриджит, ждавшая её в спальне, испуганно вскрикнула, но Джулия жестом велела ей молчать и рухнула в кресло, чувствуя, как её колотит крупная, нервная дрожь.

...

Мистер Харгрейвз, её поверенный, пришёл на следующий день, как и обещал, и Джулия приняла его в своей гостиной, чувствуя себя так, будто после вчерашней бури наступило то самое зловещее, обманчивое затишье, которое обычно предшествует ещё более сильному шторму. Она рассказала ему всё — о любовнице, о доме на Парк-лейн, о счетах, о брате графа, который тратил её деньги в Париже, о том, как муж относится к ней, и о том, как быстро тает её приданое.

Мистер Харгрейвз слушал молча, не перебивая, и его лицо, обычно такое бесстрастное, становилось всё мрачнее и мрачнее по мере того, как Джулия рассказывала о своих открытиях. Когда она закончила, он долго сидел, глядя на свои длинные, белые пальцы, сложенные на коленях, и, казалось, взвешивал каждое слово, прежде чем произнести его.

— Я не вижу выхода, леди Эшворт, — сказал он наконец, и его голос звучал глухо, как голос врача, сообщающего пациенту смертельный диагноз.

Джулия замерла, чувствуя, как её сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой.

— А развод? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло, как у человека, который долго молчал. — Я могу подать на развод и вернуть свое приданое? Это возможно?

— Возможно, — сказал мистер Харгрейвз после непродолж, но в его голосе не было оптимизма. — Но цена будет очень высока. Вы должны понимать, леди Эшворт, что развод — это не просто расторжение брака. Это клеймо, которое остаётся с женщиной на всю жизнь. Вас будут избегать, о вас будут сплетничать, вас не будут принимать в приличных домах. Ваша репутация будет разрушена, и восстановить её будет практически невозможно. Вы станете изгоем в том самом свете, в который так стремитесь войти.

Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до её сознания, и добавил:

— Кроме того, развод — это долгий и дорогостоящий процесс. Вам придётся обращаться в Парламент, собирать документы, давать показания, терпеть унизительные допросы. Ваш муж, разумеется, будет сопротивляться, и у него гораздо больше ресурсов для этого сопротивления, чем у вас. Даже если вы выиграете, это займёт годы, и за эти годы ваше приданое, которое вы пытаетесь спасти, будет уже давно истрачено.

Джулия слушала его, и с каждым его словом ей становилось всё холоднее, всё страшнее. Она представила себе эту жизнь — жизнь изгоя, которую ей предлагали, жизнь в уединении, вдали от людей, вдали от света, вдали от всего, что она хотела бы иметь. Она вспомнила Ирландию, своих сестёр, обещание забрать их в Лондон, и ей стало почти физически больно от осознания того, что этот путь, путь развода, сделает это обещание невыполнимым.

— Я не готова быть изгоем, — сказала она тихо, и её голос дрожал, хотя она изо всех сил старалась сохранить спокойствие. — Мне хватило и того, что я ирландка, что у меня акцент, что мои манеры не безупречны. Если я добавлю к этому ещё и развод, то меня просто растерзают. Мои сёстры... я обещала им, что они будут жить в Лондоне, что у них будет будущее. Если я стану изгоем, это будущее будет разрушено ещё до того, как оно начнётся.

Мистер Харгрейвз кивнул, и в его глазах мелькнуло то, что можно было принять за сочувствие.

— Я понимаю вас, леди Эшворт, — сказал он. — И я не советую вам торопиться с этим решением. Но вы должны знать, что другого выхода у вас нет. Ваш муж не изменится, его любовница никуда не денется, а деньги будут таять, пока не закончатся, и на что он решится тогда, один Бог ведает.

Джулия сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони, и боль, острая, реальная, помогла ей не расплакаться. Она чувствовала, как её приданое тает, как песок в песочных часах, и с каждым уходящим песчинкой её шансы на свободу, на будущее, на нормальную жизнь становились всё меньше и меньше.

— Дайте мне подумать, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, как из подземелья. — Дайте мне время.

Мистер Харгрейвз поднялся, поклонился и вышел, оставив её одну в большой, красивой, холодной комнате, где даже воздух, казалось, был пропитан безысходностью. Джулия сидела неподвижно, глядя на огонь в камине, который метался и трепетал, отбрасывая причудливые тени на стены, и в её душе боролись два желания — сдаться, уехать в Линкольншир, забыть обо всём и доживать там свою жизнь вдали от этого жестокого, лицемерного мира, или бороться, идти до конца, даже если этот конец будет означать одиночество и изгнание.

Она не знала, какой путь выберет. Но она знала одно: она не сдастся без боя. Не сейчас. Не после всего, что она пережила.