Глава 8

Новость о диадеме пришла к Джулии неожиданно и совершенно случайно, как это часто бывает в больших домах, где слуги, словно невидимые нити, связывают всех обитателей в единую паутину сплетен и наблюдений. Бриджит, которая за последние недели научилась быть незаметной и всё же вездесущей, вернулась из кухни с округлившимися от удивления глазами и, закрыв за собой дверь, прошептала, понижая голос до едва слышного шёпота:

— Миледи, там такое говорят. Граф заказал для той женщины диадему. Из бриллиантов и сапфиров. Лакей, который сопровождал его к ювелиру, слышал разговор. Сапфиры, говорит, самые чистые, какие только можно найти в Европе, а бриллианты — по три карата каждый. Такая диадема стоит целого состояния, миледи. За такие деньги можно было бы купить небольшое имение.

Джулия, которая сидела за вышиванием, она училась этому тонкому искусству у Бриджит, находя в монотонных движениях иглы странное успокоение, замерла на мгновение, но потом продолжила вышивать, словно ничего не случилось. Она не завидует этой женщине, сказала она себе. Не завидует её бриллиантам, её сапфирам, её дому на Парк-лейн, её праву проводить ночи с мужчиной, который по закону принадлежит ей, Джулии. Она не завидует, потому что эта женщина, какой бы красивой и желанной она ни была, навсегда останется всего лишь любовницей, тенью, которая не имеет права появляться в свете, которая на старости лет будет прятаться от знакомых и бояться, что кто-то узнает о её постыдной связи.

Но мысли о деньгах, о её деньгах, которые утекали сквозь пальцы графа, как вода сквозь решето, не давали ей покоя. Она отложила вышивание, поднялась и, не говоря ни слова Бриджит, направилась в кабинет графа, который за последние недели стал для неё чем-то вроде запретного, но такого притягательного места, где хранились все секреты этого дома.

Кабинет был пуст, как и всегда в это время дня, граф предпочитал проводить утренние часы в спальне или в гостиной, появляясь в своей рабочей комнате только ближе к вечеру, и Джулия, привычно закрыв за собой дверь, подошла к столу и начала перебирать бумаги. Счёт от ювелира лежал на самом верху, словно специально оставленный для того, чтобы она могла найти его и ужаснуться. Диадема, о которой говорила Бриджит, стоила столько, сколько Джулия в своей прошлой жизни зарабатывала за два года напряжённой работы на должности топ менеджера крупной компании. И эти деньги, эти огромные, немыслимые деньги, были потрачены не на неё, не на её сестёр, не на будущее, а на женщину, которая даже не имела права носить эту диадему в обществе, потому что её происхождение и её репутация не позволяли ей появиться в приличном доме иначе как в тени, как тайной любовнице, которая должна быть благодарна уже за то, что её терпят.

Джулия отложила счёт и принялась изучать другие бумаги, и чем дольше она их перебирала, тем яснее ей становилось, что граф Эшворт, при всей своей знатности, при всей своей гордости и надменности, не понимает в деньгах ровным счётом ничего. Дела в его имениях велись абы как, без всякой системы и планирования, счета за товары и услуги были в несколько раз выше рыночных, а доходы, которые могли бы быть значительно больше при разумном управлении, таяли, как снег весной, оседая в карманах недобросовестных поставщиков, жадных управляющих и бесчисленных посредников, которые наживались на невнимательности и лени хозяина.

Она нашла старые контракты с арендаторами, которые были составлены так небрежно, что арендаторы могли годами не платить, не опасаясь никаких последствий. Она нашла счета за ремонт, который никогда не проводился, за товары, которые никогда не поставлялись, за услуги, которые никто никогда не оказывал. Она нашла долговые расписки, которые граф подписывал, не глядя, и процентные ставки по которым были такими высокими, что через несколько лет сумма долга могла превысить сумму займа в несколько раз.

«Это не просто расточительство, — подумала Джулия, закрывая папку и чувствуя, как её охватывает холодный, почти клинический ужас. — Это катастрофа. Если так пойдёт дальше, через два-три года от моего приданого не останется ничего. Ничего. И тогда мы все — я, граф с его любовницей, окажемся на улице, потому что содержать этот дом, оплачивать этот образ жизни, эти бриллианты и сапфиры будет не на что».

Она сидела в кабинете, глядя на огонь в камине, и в её голове созревало решение, которое, как она знала, было безумным, рискованным и могло стоить ей всего, но которое она не могла не принять. Она не могла просто сидеть и смотреть, как её деньги, кровные деньги её отца, заработанные тяжёлым трудом, уходят в никуда, в карманы мошенников и на украшения для женщины, которая даже не была её соперницей, потому что никто не считал её достойной соперничества.

На следующий день она пригласила мистера Харгрейвза и, не вдаваясь в подробности, попросила его порекомендовать ей банковского консультанта, человека, который разбирается в финансах, в инвестициях, в тех сложных, запутанных механизмах, которые заставляют деньги работать и приносить новые деньги, вместо того чтобы лежать мёртвым грузом в сундуках или тратиться на бесполезные безделушки.

— Я хочу вложить деньги, мистер Харгрейвз, — сказала она, и её голос прозвучал твёрдо, как голос человека, который принял решение и не собирается от него отступать. — Не тратить, не прятать, а вложить так, чтобы они работали и приносили доход. Я не могу остановить его светлость, я не могу запретить ему тратить деньги, но я могу хотя бы попытаться сохранить то, что осталось, и преумножить это, чтобы в один прекрасный день не оказаться на улице, когда он истратит всё до последнего пенни.

Мистер Харгрейвз, который за время их знакомства успел привыкнуть к нестандартным решениям своей клиентки, не стал спорить и не стал отговаривать ее. Он порекомендовал ей мистера Томаса Уилсона, управляющего в одном из старейших банков Лондона, человека лет пятидесяти, с седыми бакенбардами и внимательными, цепкими глазами, который славился своей честностью и умением находить выгоду даже в самых безнадёжных, на первый взгляд, проектах.

Встреча состоялась на следующий день в небольшой конторе недалеко от Гросвенор-сквер, Джулия не рискнула приглашать банкира в дом, где его могли увидеть слуги и донести графу. Мистер Уилсон, выслушав её, долго молчал, перебирая в уме возможные варианты, а потом заговорил, и его голос, низкий и спокойный, внушал доверие, как голос опытного врача, который знает, как лечить болезнь, даже если эта болезнь кажется неизлечимой.

— Леди Эшворт, — сказал он, — то, что вы предлагаете, необычно для женщины вашего круга. Обычно дамы не интересуются такими вещами, предоставляя управление финансами мужьям или отцам. Но я вижу, что вы понимаете в этом деле не хуже, а может быть, и лучше многих мужчин, с которыми мне приходилось работать. Я помогу вам, но вы должны понимать риски. Инвестиции — это всегда игра, и даже самые надёжные вложения могут принести убытки, если рынок повернётся не в ту сторону.

— Я понимаю риски, — ответила Джулия, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Но я также понимаю, что если я ничего не сделаю, то потеряю всё. А если я сделаю и потеряю хотя бы часть — это будет лучше, чем потерять всё, не попытавшись даже ничего спасти.

Мистер Уилсон кивнул, и они приступили к работе.

В следующие недели Джулия вела двойную жизнь, которая требовала от неё невероятного напряжения сил, но которая в то же время наполняла её странным, почти забытым ощущением контроля над собственной судьбой. Днём она была леди Эшворт, тихой, незаметной женой графа Эшворт, которая сидит в своей гостиной, читает книги, вышивает и не вмешивается в мужские дела. А по ночам, когда дом затихал и слуги расходились по своим комнатам, она садилась за письменный стол и переписывала бумаги, составляла новые контракты, подписывала документы от имени графа — его печать и его подпись, которую она научилась подделывать с удивительной точностью, были единственным оружием, которое она могла использовать в этой тайной войне.

Она вложила часть денег в акции нескольких банков, которые мистер Уилсон считал самыми надёжными, и каждый день, просыпаясь, первым делом думала о том, выросли ли эти акции или упали. Она читала газеты, которые публиковали котировки акций, и прятала их, чтобы никто из слуг не доложил графу о её увлечениях. Она вложила другую часть денег в колониальные товары — чай, кофе, хлопок, сахар, которые приносили стабильный, хотя и не очень высокий доход, но зато почти не зависели от капризов рынка.

Но самым смелым её решением стала покупка дома в Лондоне — старого, запущенного здания в не самом престижном, но и не самом плохом районе, которое она купила за бесценок, а потом, вложив ещё немного денег, превратила в доходный дом с квартирами, которые можно было сдавать. Это были живые деньги, реальные, осязаемые, которые приходили каждый месяц, не зависели от биржевых колебаний и погодных условий и могли стать тем самым спасательным кругом, который удержит её на плаву, когда всё остальное утонет.

Она действовала от имени графа, и все документы, все контракты, все чеки были подписаны его рукой — точнее, её рукой, которая научилась подражать его твёрдому, уверенному почерку так хорошо, что даже мистер Харгрейвз, видевший настоящую подпись графа сотни раз, не мог отличить подделку от оригинала. Все бумаги она прятала у себя в тайнике, который обнаружила за одной из картин в своей спальне, и каждый вечер, прежде чем лечь спать, она пересчитывала их, проверяла, всё ли на месте, и чувствовала себя заговорщицей, которая играет в опасную игру, где ставкой была её жизнь.

Деньги, которые она вложила, были лишь частью её приданого, малой частью, как она сама себе говорила, хотя в глубине души знала, что это не совсем так. Но она не могла рисковать всем, потому что если граф узнает о её деятельности, если он поймёт, что она обманывает его, ворует у него, а именно так он это назовёт, невзирая на то, что это её собственные деньги, последствия будут ужасными. Он может выгнать её из дома, может лишить содержания, может опозорить перед светом, и тогда все её планы, все её надежды рухнут в одночасье, как карточный домик от первого дуновения ветра.

Граф не замечал её деятельности целых пол года. Он был слишком занят своей любовницей, своими карточными играми, своими бесконечными визитами в рестораны и театры, чтобы обращать внимание на какие-то бумаги, которые кто-то подписывал от его имени, на какие-то счета, которые кто-то оплачивал, на какие-то доходы, которые вдруг, откуда ни возьмись, начали появляться в его банковских выписках.

Но однажды, вернувшись домой рано, гораздо раньше обычного, потому что у любовницы разболелась голова, а ему не хотелось сидеть одному в её роскошной, пустой гостиной, он зашёл в кабинет и, машинально просматривая почту, наткнулся на письмо от банка, в котором сообщалось о том, что его счёт пополнился на сумму, значительно превышающую обычные поступления от аренды и процентов.

Он нахмурился и позвал управляющего, пожилого, тучного человека с красным лицом и вечно влажными ладонями, который служил его отцу, а потом перешёл к нему и который ничего не умел, кроме как кивать и разводить руками.

— Откуда эти деньги? — спросил граф, указывая на строчку в выписке. — Я не давал распоряжений о каких-либо инвестициях. Я вообще не понимаю, что происходит с моими финансами в последнее время.

Управляющий развёл руками, как он делал это всегда, когда сталкивался с чем-то, чего не понимал.

— Я не знаю, милорд, — сказал он, и его голос прозвучал виновато, но без особого беспокойства. — Кто-то, видимо, вложил ваши деньги в какие-то предприятия. Акции, кажется, и ещё колониальные товары. Доходы выросли, это правда, но я не знаю, чему мы обязаны этим ростом.

Граф смотрел на выписку, и в его голове крутилась одна и та же мысль, которая не давала ему покоя: кто-то распоряжается его деньгами без его ведома, кто-то вкладывает их, покупает акции, заключает контракты, и этот кто-то делает это так умело, что доходы растут, а не падают. Он был бы не удивлён, если бы кто-то воровал его деньги — воровство было понятно, привычно, почти ожидаемо в этом мире, где все вокруг норовили урвать свой кусок. Но кто-то, наоборот, их преумножал, и это было настолько странно, настолько необычно, что граф не знал, что и думать.

— Проверьте все, — сказал он управляющему, откладывая письмо в сторону. — Найдите, кто это делает. Мне не нравится, когда кто-то вмешивается в мои дела без моего разрешения, даже если этот кто-то приносит мне прибыль.

Управляющий кивнул и вышел, но Джулия, которая случайно оказалась в коридоре и слышала этот разговор, стоя за дверью, поняла, что её время на исходе. Рано или поздно граф узнает правду, и тогда ей придётся отвечать за свои действия.

Она надеялась, что это «потом» наступит не скоро, что у неё будет ещё несколько месяцев, чтобы довести свои дела до конца, чтобы обезопасить себя, чтобы создать ту подушку безопасности, которая позволит ей выжить, когда буря наконец обрушится на её голову. Но судьба, как часто бывает, распорядилась иначе.

Это случилось через неделю, когда мистер Уилсон, не зная о том, что граф ещё не в курсе деятельности своей жены, прислал письмо, в котором благодарил леди Эшворт за сотрудничество и сообщал о новых возможностях для вложения средств. Письмо, по ошибке курьера, попало не к Джулии, а к графу, и тот, вскрыв конверт, адресованный его жене, прочитал его от начала до конца, и с каждым словом его лицо становилось всё бледнее.

Когда Джулия вошла в его кабинет, её позвал дворецкий, и в его голосе было что-то такое, что заставило её сердце ухнуть в пятки, граф стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на улицу, где уже зажигали первые вечерние фонари. Он не обернулся, когда она вошла, не поздоровался, не предложил сесть. Он просто стоял, молчаливый и неподвижный, как статуя, и в этой тишине было что-то страшное, что-то такое, от чего Джулии захотелось развернуться и убежать, не оглядываясь.

— Вы хотели видеть меня, ваша светлость, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, потому что она вдруг поняла, что сейчас произойдёт, и не знала, как предотвратить это.

Граф медленно повернулся, и она увидела его лицо — бледное, с горящими глазами, с плотно сжатыми губами, с желваками, которые ходили ходум на скулах. Он был в бешенстве — в том холодном, ледяном бешенстве, которое она уже видела однажды, но которое сейчас казалось в десять раз сильнее, в сто раз опаснее, чем прежде.

— Вы, — сказал он, и его голос звучал тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько ярости, что Джулия невольно отступила на шаг. — Вы подделывали мою подпись. Вы распоряжались моими деньгами, моими акциями, моими контрактами, как будто они были вашими собственными. Вы покупали дома, ценные бумаги — и всё это от моего имени, без моего ведома, без моего разрешения.

Он шагнул к ней, и она отступила ещё на шаг, ударившись спиной о книжный шкаф.

— Это были мои деньги, — сказал он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Мои, а не ваши. Вы принесли их в этот брак, да, но по закону они принадлежат мне. Мне, а не вам. Вы не имели права распоряжаться ими без моего согласия. Вы не имели права подделывать мою подпись. Вы не имели права лезть в мои дела, как будто я дурак, который не способен управлять собственным состоянием!

Джулия смотрела на него, и в её душе боролись страх и гнев, унижение и гордость, желание оправдаться и желание закричать ему в лицо всё, что она о нём думает. Она поборола эти желания и сказала тихо, но твёрдо:

— Вы и есть дурак, милорд, когда речь идёт о деньгах. Вы тратите их направо и налево, не считая, не думая о завтрашнем дне. Вы купили своей любовнице диадему, которая стоит целого состояния, в то время как ваши имения приносят доход в два раза меньше, чем могли бы, если бы ими управлял кто-то, кто хоть что-то в этом понимает. Вы промотали половину моего приданого меньше чем за год, и если бы не я, через два года вы остались бы ни с чем. И вы, и ваша любовница, и ваш брат, который прожигает мои деньги в Париже.

Граф побледнел ещё сильнее, и на его лице появилось выражение, которое Джулия не могла истолковать иначе как боль — острая боль унижения человека, который только что услышал правду о себе, которую не хотел слышать.

— Вы не смеете, — сказал он, и его голос дрогнул, — вы не смеете так говорить со мной. Я граф Эшворт, мои предки служили королям, когда ваши предки ещё пасли овец в Ирландии. Я не позволю какой-то...

Он запнулся, подбирая слово, и Джулия закончила за него:

— Какой-то ирландской деревенщине, которая не знает своего места? Вы уже говорили это, милорд. И я уже ответила вам. Я не уеду в Линкольншир. Я не перестану бороться за свои деньги. И я не позволю вам и вашей любовнице истратить всё, что принесла в этот брак, не попытавшись это предотвратить.

Граф смотрел на неё, и в его глазах, помимо ярости, было что-то ещё, что-то, похожее на удивление, на непонимание, на ту самую боль, которую она видела минуту назад.

— Вы унизили меня, — сказал он тихо, и в этом «тихо» было больше драмы, чем в любом крике. — Вы посчитали меня дураком, который не способен управлять своими делами. Вы взяли мою подпись и использовали её, как будто она была вашей собственной. Вы поставили меня в положение человека, который не контролирует свою жизнь, свою жену, свои деньги.

Он отвернулся и снова подошёл к окну, и Джулия увидела, как его плечи напряглись, как он сжал подоконник так, что побелели костяшки пальцев.

— Убирайтесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Убирайтесь в Линкольншир, или в Ирландию, или куда угодно, только чтобы я не видел вас здесь. Я не хочу больше смотреть на вас. Я не хочу слышать ваш голос. Я не хочу знать, что вы делаете с моими — нет, уже не с моими, с вашими — деньгами. Убирайтесь.

Джулия стояла, глядя на его спину — прямую, напряжённую, такую одинокую в этой большой, красивой комнате, и чувствовала, как в её душе смешиваются облегчение и горечь. Она добилась своего? Она защитила свои деньги? Да. Но она потеряла последний шанс на то, чтобы этот брак стал чем-то большим, чем просто сделка. Она уничтожила остатки уважения, которое могло бы возникнуть между ними, и теперь между ними была только пустота, холодная, бесконечная, как зимнее небо.

Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова.

На следующее утро она написала письмо леди Маргарет, объяснив, что вынуждена уехать в Линкольншир и что очень сожалеет о том, что не может попрощаться лично. Леди Маргарет, которая, видимо, уже знала о скандале, прислала ответную записку, полную сочувствия и горечи: «Бедное дитя, я так надеялась, что вы сможете изменить его. Но Роберт неисправим. Он потерял вас, потерял свою семью, потерял всё, что имело значение. Молитесь за него, ибо он в этом нуждается больше, чем кто-либо другой».

Джулия сложила записку и спрятала её в ридикюль, а потом села в экипаж, который должен был отвезти её в Линкольншир. Бриджит сидела напротив, бледная и испуганная, и Джулия, глядя на неё, вдруг поняла, что не может уехать. Не сейчас. Не так. Не проигравшей, которая бежит с поля боя, поджав хвост.

— Остановите, — сказала она кучеру, и голос её прозвучал так резко, что тот испуганно натянул вожжи. — Я передумала. Везите меня обратно.

Бриджит ахнула, но Джулия не обратила на это внимания. Она сидела, глядя в окно на серое, осеннее небо, и в её голове созревало решение — страшное, окончательное, бесповоротное.

Она вернулась в дом на Гросвенор-сквер, поднялась к себе и написала письмо мистеру Харгрейвзу: «Уважаемый поверенный, я приняла решение. Я готова подать прошение о разводе. Пожалуйста, начинайте собирать документы. Парламентская сессия скоро начнется, и я не хочу терять время. Я лучше потеряю репутацию, чем позволю этому человеку пустить меня по миру. Мне всё равно придётся жить в уединении, так пусть это будет уединение свободной женщины, а не нищей узницы».

Она взяла свечу и смотрела, как воск капает на конверт, застывая прозрачными, янтарными каплями. В её душе не было страха, только холодная, твёрдая решимость идти до конца, чего бы это ни стоило. Она начала эту войну, и она закончит её. На своих условиях.