Глава 9

Решение уехать из дома на Гросвенор-сквер пришло к Джулии не сразу, но когда оно созрело, то оказалось таким твёрдым и окончательным, что она удивилась сама себе — как могла она раньше колебаться, сомневаться, надеяться на что-то, если всё, что ей было нужно для спокойной жизни, это небольшая квартира, собственные деньги, которые она получала в виде содержания, и свобода от ежедневного унизительного соседства с человеком, который не скрывал своей ненависти к ней. Квартира, которую она сняла через мистера Харгрейвза, находилась в тихом районе, недалеко от Гайд-парка, и состояла из трёх небольших комнат — гостиной, спальни и столовой, — но в ней было уютно, чисто и, главное, никто не смотрел на неё с ледяным презрением, никто не обсуждал её за спиной, никто не заставлял её чувствовать себя чужой в собственном доме.

Бриджит, которая помогала ей собирать вещи, плакала, но Джулия была непреклонна. Она взяла только самое необходимое — несколько платьев, книги, бумаги, которые хранила в тайнике, и портрет сестёр, который всегда стоял на её туалетном столике в Ирландии и который она не могла оставить в этом доме, где даже стены, казалось, были пропитаны ложью и равнодушием. Графу она не сказала ни слова — он уехал накануне вечером к своей любовнице и не появлялся до утра, и Джулия, которая уже научилась не ждать его возвращения, просто оставила на столе в его кабинете короткую записку: «Я уехала. Не ищите меня. Леди Эшворт». Она не стала уточнять, куда уехала — пусть думает, что в Линкольншир, пусть радуется, что избавился от неё, пусть живёт своей жизнью, тратит её деньги, пока они ещё есть, и не мешает ей готовить то, что должно было стать самым большим сюрпризом в его жизни.

Первые дни в новой квартире были странными. Джулия просыпалась по утрам и несколько минут лежала, глядя в потолок, пытаясь понять, где она находится, а когда вспоминала, на душе становилось легко и тревожно одновременно. Ей было страшно, страшно от того, что она задумала, страшно от возможных последствий, страшно от одиночества, которое, как она знала, будет её уделом, если всё пойдёт по плану. Но она также чувствовала странное, почти забытое облегчение — ей не нужно было прятаться, притворяться, улыбаться слугам, которые презирали её, и мужу, который ненавидел. Она могла быть собой — той, которая помнила другой мир, другие возможности, другую жизнь, и которая не собиралась сдаваться только потому, что оказалась в ловушке, из которой, казалось, не было выхода.

Мистер Харгрейвз приходил к ней почти каждый день, принося новые документы, объясняя тонкости парламентской процедуры, предупреждая о возможных трудностях и задержках. Он был осторожен, как опытный шахматист, и каждый его шаг был выверен и продуман до мелочей — от формулировок иска до выбора адвоката, который будет представлять интересы Джулии в Парламенте. Он советовал ей не торопиться, подождать ещё немного, собрать больше доказательств, но Джулия, которая чувствовала, как время уходит, как деньги тают, как каждый день, проведённый в этом браке, приближает её к нищете, была непреклонна.

— Мы подаём иск сейчас, мистер Харгрейвз, — сказала она, подписывая последние бумаги. — Парламентская сессия скоро начнётся, и я не хочу ждать следующего года. Каждый месяц, который я провожу в этом браке, стоит мне десятков тысяч фунтов. У меня нет денег, чтобы ждать.

Мистер Харгрейвз вздохнул, но спорить не стал — он уже знал, что спорить с этой женщиной бесполезно, и что её упрямство, которое поначалу казалось ему недостатком, на самом деле было её главным оружием в этой неравной борьбе.

Через неделю после того, как Джулия переехала в свою новую квартиру, к ней неожиданно пожаловала леди Маргарет. Она не предупредила о своём визите, просто появилась на пороге, бледная, взволнованная, сжимая в руках номер «Таймс», который, как догадалась Джулия, содержал новость, перевернувшую жизнь всей семьи Эшворт.

— Вы подали на развод, — сказала леди Маргарет, не здороваясь, не снимая шляпки, и её голос звучал глухо, как голос человека, который только что получил удар под дых. — Вы подали на развод, и все газеты пишут об этом. Моя мать, которой семьдесят лет, прочитала эту новость за завтраком и чуть не лишилась чувств. Мой брат, который был так очарован вами на пикнике, теперь говорит, что вы самая бесстыжая женщина, которую он когда-либо встречал. Вы разрушили репутацию нашей семьи, леди Эшворт. Вы разрушили всё, что мы строили веками!

Джулия, которая сидела в гостиной с чашкой чая, медленно поставила её на блюдце и поднялась, глядя на леди Маргарет с выражением, в котором смешивались сочувствие и твёрдость. Она любила эту женщину, она была благодарна ей за ту поддержку, которую та оказала ей в самые трудные дни, но она не могла позволить чувствам управлять её решениями.

— Леди Маргарет, — сказала она тихо, но твёрдо, — я понимаю ваш гнев, и я сожалею о том, что причинила вам боль. Но вы должны понять — у меня не было выбора. Ваш кузен, мой муж, тратит мои деньги на свою любовницу. Он отослал меня в Линкольншир, чтобы я не мешала ему жить своей жизнью. Он не признаёт меня своей женой, не представляет меня свету, не выполняет ни одного из обещаний, которые дал, когда подписывал брачный контракт. Я имею право на развод, и я буду бороться за него, чего бы это ни стоило.

Леди Маргарет покачала головой, и в её глазах стояли слёзы — слёзы гнева, слёзы разочарования, слёзы боли за человека, которому она доверяла и который, как ей казалось, предал это доверие.

— Вы могли бы поговорить с ним, — сказала она, и её голос дрогнул. — Вы могли бы попросить меня поговорить с ним. Вы могли бы найти какой-то другой способ, кроме этого скандала, этого позора, этой публичной порки, которой вы подвергли нашу семью!

— Я пробовала, — ответила Джулия, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которая когда-то помогала ей выигрывать самые трудные переговоры. — Я пробовала говорить с ним, но он не слушал. Я пробовала жить в его доме, не мешая ему, но он отправил меня в Линкольншир. Я пробовала вкладывать его деньги — наши деньги, — чтобы спасти то, что осталось, но он назвал меня воровкой и выгнал из дома! У меня не осталось выбора, леди Маргарет. Только развод. Только борьба. Только надежда на то, что закон окажется на моей стороне!

Леди Маргарет смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то, похожее на прощание — не только с Джулией, но и с той верой в справедливость, которая, возможно, теплилась в её душе все эти годы.

— Я больше не жду вас у себя, — сказала она наконец, и её голос прозвучал холодно, как голос судьи, выносящего приговор. — Вы больше не моя гостья, не моя подруга, не моя родственница. Я не хочу видеть вас в своём доме. Я не хочу, чтобы моё имя связывали с вашим. Вы сделали свой выбор, леди Эшворт, и теперь вы должны жить с его последствиями.

Она повернулась и вышла, не прощаясь, и Джулия, глядя на закрывшуюся дверь, почувствовала, как по её щеке скатилась одна-единственная слеза. Ей было жаль ссориться с этой женщиной, которая была так добра к ней, которая верила в неё, когда никто вокруг не верил, которая дала ей шанс почувствовать себя нужной. Но она знала, что у неё нет выбора. Она должна идти до конца, даже если этот конец означает одиночество. Даже если этот конец означает, что все двери, которые только начинали открываться перед ней, захлопнутся одна за другой.

Она вытерла слезу, подошла к окну и посмотрела на улицу, где осенний ветер гнал по мостовой жёлтые листья, кружа их в медленном, печальном танце. В её душе не было сомнений — только холодная, твёрдая решимость, которая была сильнее страха, сильнее одиночества, сильнее всего, что могло встать на её пути.

Мистер Харгрейвз пришёл на следующий день с новыми документами, и его лицо, обычно такое бесстрастное, выражало сейчас ту особенную, сдержанную радость, которая бывает у людей, когда они сообщают хорошие новости, но боятся сглазить.

— Парламент принял ваш иск, леди Эшворт, — сказал он, раскладывая бумаги на столе. — Копия уже отослана вашему мужу. Теперь начинается процедура — будут запросы, допросы, сбор свидетельств. Это займёт несколько месяцев, но первый шаг сделан, и это самое важное.

Джулия взяла в руки документы — плотные листы бумаги, испещрённые юридическими формулировками, печатями и подписями, — и почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Это было оно — начало конца её брака, начало новой жизни, начало битвы, в которой она могла победить или проиграть всё.

— Он будет в ярости, — сказала она тихо, и в её голосе послышалась та самая тревога, которую она так старательно скрывала от всех. — Он может попытаться прийти сюда. Он может попытаться... сделать что-то, о чём я даже не хочу думать.

Мистер Харгрейвз кивнул, и его лицо стало серьёзным, почти мрачным.

— Я уже позаботился о том, чтобы вам предоставили охрану, — сказал он. — Но я советую вам быть осторожной, леди Эшворт. Не гуляйте в одиночку в безлюдных местах. Не открывайте дверь незнакомцам. Люди, у которых отнимают деньги и положение, способны на многое.

Джулия кивнула, и в её душе поселился тот холодный, липкий страх, который она так хорошо знала по своей прошлой жизни — страх перед неизвестностью, перед опасностью, перед человеком, который, как она знала, не остановится ни перед чем, чтобы защитить то, что считал своим.

Несколько дней она почти не выходила из дома, проводя время за чтением, вышиванием и бесконечными разговорами с Бриджит, которая, казалось, была ещё более испугана, чем её госпожа. Внизу дежурил полицейский, и это немного притупляло страх. Но сидеть взаперти было не в характере Джулии, она нуждалась в свежем воздухе, в движении, в том, чтобы чувствовать себя живой, а не загнанной в клетку, и однажды, в тёплый осенний день, когда солнце светило особенно ярко, а ветер почти стих, она решилась на прогулку в Гайд-парк.

Парк был красив в своей весенней прелести. Джулия шла медленно, наслаждаясь тишиной и покоем, и Бриджит, которая следовала за ней на почтительном расстоянии, постепенно расслабилась, перестав оглядываться по сторонам с испуганным видом.

Они уже собирались повернуть обратно, когда Джулия заметила вдалеке знакомый силуэт — высокий, стройный, с чёрными волосами, которые ветер трепал так же, как листья на деревьях. Её сердце ухнуло вниз, и она, не думая, схватила Бриджит за руку и увлекла её за густые заросли кустарника, которые росли вдоль аллеи.

— Это он, — прошептала она, и её голос дрожал. — Это граф. И она с ним.

Бриджит, которая тоже узнала своего хозяина, побледнела и прижалась к Джулии, как испуганный зверёк, но было уже поздно — граф, который, видимо, заметил какое-то движение в кустах, остановился и повернул голову в их сторону, а потом, узнав Бриджит, которая в панике высунулась из укрытия, шагнул к ним, быстрый и решительный, как хищник, почуявший добычу.

— Бриджит, — сказал он, и его голос, холодный и ровный, заставил девушку вздрогнуть. — Что вы делаете здесь? Где ваша госпожа? Она должна быть в Линкольншире, а не в Лондоне. Где она?

Он схватил Бриджит за руку — не грубо, но твёрдо, и девушка, не выдержав напряжения, расплакалась, закрыв лицо руками и бормоча что-то неразборчивое на своём ирландском наречии, которое граф, вероятно, не понимал.

Джулия, которая видела эту сцену из своего укрытия, поняла, что не может больше прятаться. Она не могла позволить этому человеку запугать её служанку, не могла позволить ему думать, что она боится его настолько, что готова спрятаться в кустах, как нашкодивший ребёнок. Она выпрямилась, отодвинула ветки и вышла на аллею, глядя прямо на графа и на женщину, которая стояла рядом с ним, опираясь на его руку с видом собственницы, которая не собирается никому уступать своё место.

Вблизи Мария Торнтон оказалась ещё красивее, чем в опере — её чёрные волосы, уложенные в сложную причёску, блестели на солнце, как полированный воронёный металл, а её глаза, тёмные и глубокие, смотрели на Джулию с выражением, в котором смешивались любопытство и презрение. Она была одета в темно-зеленое платье, которое подчёркивало её тонкую талию и белую, почти прозрачную кожу.

— Так вот вы какая, — сказала Мария Торнтон, и её голос — низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — звучал насмешливо, как голос женщины, которая привыкла, что ей всё позволено. — Я думала, что жена моего Роберта будет более... интересной. А вы просто бледная, незаметная мышка, которую даже в парке не сразу заметишь.

Джулия посмотрела на неё спокойно, без ненависти, без злости, и на её губах появилась та самая лёгкая, едва заметная улыбка, которую она научилась использовать как оружие в этом мире, где слова значили больше, чем пощёчины.

— А я думала, что любовница моего мужа будет более воспитанной, — ответила она, и её голос прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости было столько яда, что Мария Торнтон побледнела и открыла рот, чтобы ответить. — Но, видимо, мы обе ошибались. Вы красивы, это правда, но красота без воспитания — это всего лишь яркая обёртка, за которой скрывается пустота.

Мария Торнтон вспыхнула, и её красивое лицо исказилось гневом — она, видимо, не привыкла, чтобы с ней разговаривали таким тоном, не привыкла, чтобы её называли любовницей в лицо, хотя все вокруг знали, кем она была.

— Как вы смеете, — начала она, повышая голос, — как вы смеете говорить со мной, вы, ирландская выскочка, которая купила себе титул, как покупают лошадь на ярмарке...

— Мария, довольно, — сказал граф, и его голос, холодный и резкий, заставил любовницу замолчать на полуслове. Он смотрел на Джулию, и в его глазах горел тот самый ледяной огонь, который она так хорошо знала, но сейчас в этом огне было что-то ещё — что-то, похожее на удивление, смешанное с чем-то, что она не могла определить.

— Вы сошли с ума, — сказал он, и его голос звучал тихо, но от этого не менее угрожающе. — Вы подали на развод. Вы подали иск в Парламент. Вы опозорили меня на всю Англию. Все газеты пишут об этом. Мои друзья отворачиваются от меня. Мои кредиторы требуют вернуть долги. Вы разрушили мою жизнь, леди Эшворт, и вы за это заплатите.

Джулия посмотрела на него — на этого красивого, гордого, жестокого человека, который был её мужем и который ненавидел её так сильно, что, казалось, готов был убить её собственными руками, и в её душе не было страха. Только спокойствие, холодное, как осенний ветер, и твёрдая, непоколебимая уверенность в своей правоте.

— Я не разрушила вашу жизнь, милорд, — сказала она, и её голос звучал ровно, как струна, натянутая до предела. — Вы разрушили её сами, когда решили, что можете жениться на деньгах, не уважая человека, который эти деньги принёс. Вы разрушили её сами, когда отослали меня в Линкольншир, чтобы я не мешала вам жить с вашей любовницей. Вы разрушили её сами, когда истратили половину моего приданого за год, не думая о завтрашнем дне. Я всего лишь пытаюсь спасти то, что осталось. И я буду бороться до конца, чего бы это ни стоило.

Граф шагнул к ней, и на мгновение Джулии показалось, что он сейчас схватит её за руку, как схватил Бриджит, но он сдержался, остановившись в шаге от неё, и его лицо, бледное и напряжённое, было так близко, что она могла видеть, как бьётся жилка на его виске.

— У нас будет разговор об этом иске, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Вы не посмеете довести это до конца. Вы не посмеете развестись со мной. Вы думаете, что свет примет вас после этого? Вы думаете, что кто-то заговорит с вами? Вы будете изгоем, леди Эшворт. Вы будете одиноки, как никогда в жизни. И вы пожалеете о том, что сделали.

Джулия посмотрела на него, и на её губах снова появилась та самая лёгкая, спокойная улыбка, которая, казалось, сводила его с ума больше, чем любые оскорбления.

— Я уже одинока, милорд, — сказала она. — Я была одинока с того самого дня, как переступила порог вашего дома. Вы сделали всё, чтобы я чувствовала себя чужой в вашей жизни, в вашей семье, в вашем мире. Так что терять мне нечего. А вы, возможно, потеряете всё. Подумайте об этом.

Она повернулась и пошла прочь, взяв Бриджит за руку, и её шаги были твёрдыми и уверенными, как шаги человека, который знает, куда идёт, и не боится того, что ждёт его в конце пути.

Вернувшись в свою квартиру, она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула — глубоко, прерывисто, чувствуя, как дрожат её колени и как бешено колотится сердце. Бриджит, которая снова заплакала, бросилась к ней, обняла её, и они стояли так, две женщины, которые были чужими в этом мире, но которые были нужны друг другу, как воздух, как вода, как тепло в холодную ночь.

— Всё будет хорошо, — сказала Джулия, гладя Бриджит по волосам, хотя сама не верила в это. — Всё будет хорошо. Мы справимся.

На следующий день у дверей её квартиры собрались журналисты — человек пять или шесть, с блокнотами и карандашами, с жадными, любопытными глазами, которые видели в ней не человека, а сенсацию, не женщину, а газетную утку, которую можно тиражировать и продавать тысячами экземпляров. Они стучали в дверь, кричали, требовали интервью, задавали вопросы, на которые она не хотела отвечать, и Джулия, стоя за дверью, слушала их и чувствовала, как страх, который она так старательно подавляла, снова поднимается в её душе.

— Леди Эшворт, правда ли, что граф изменял вам с актрисой?

— Леди Эшворт, сколько денег вы требуете в качестве компенсации?

— Леди Эшворт, не боитесь ли вы, что ваш иск будет отклонён?

Она не отвечала. Она стояла молча, прижавшись спиной к стене, и ждала, когда они устанут и уйдут. Она знала, что это только начало, что газеты будут писать о ней, что её имя будет у всех на устах, что её будут обсуждать, осуждать, жалеть, ненавидеть. Но она также знала, что у неё нет выбора. Она должна идти до конца, даже если этот конец означает, что она навсегда останется одна, в этой маленькой квартире, с Бриджит и своим горем.

— Пока говорить не о чем, — сказала она наконец, когда шум за дверью немного стих, и её голос прозвучал громко и отчётливо, так что журналисты, должно быть, услышали. — Когда будет что сказать, я скажу. А сейчас оставьте меня в покое.

Она отошла от двери, подошла к окну и посмотрела на улицу, где серое небо нависало над городом, как тяжёлое, свинцовое одеяло. В её душе не было покоя, но была решимость — холодная, твёрдая, несгибаемая, как сталь. Она начала эту войну, и она закончит её. На своих условиях. Своим путём. Даже если этот путь будет усеян шипами, а не розами.