Глава 10

Предложение о встрече пришло к Джулии через мистера Харгрейвза, который явился к ней в квартиру с таким выражением лица, будто нёс в руках бомбу с зажжённым фитилём. Граф, как сообщил поверенный, через своего адвоката передал просьбу о свидании — не официальном, не под протокол, а частном, почти семейном, если только это слово можно было применить к отношениям, которые давно уже перестали быть семейными в каком бы то ни было смысле. Граф хотел поговорить с женой с глазу на глаз, без свидетелей, без адвокатов, без газетчиков, которые могли бы превратить их разговор в очередную сенсацию.

Джулия долго думала, соглашаться или нет, перебирая в уме все возможные варианты развития событий, все риски, все выгоды, и в конце концов решила, что встреча может быть полезной — не потому, что она надеялась на примирение или хотя бы на взаимопонимание, а потому, что хотела увидеть его лицо, когда он поймёт, что она не отступит, что её решение твёрдо, как скала, о которую разбиваются волны ирландского моря. Она назначила встречу в небольшом кафе под открытым небом, недалеко от Гайд-парка, где можно было говорить, не боясь быть подслушанными, и попросила мистера Харгрейвза присутствовать при разговоре — не как участника, а как свидетеля, который сможет подтвердить, если граф позволит себе угрозы или оскорбления.

День выдался на редкость ясным для весны — солнце светило ярко и его лучи, проходя сквозь голые ветви деревьев, ложились на землю причудливым кружевом теней, которое колыхалось и менялось при каждом дуновении ветра. Джулия пришла в кафе за десять минут до назначенного времени, выбрала столик в углу, откуда можно было видеть всех входящих, и заказала чашку горячего шоколада, хотя пить ей совсем не хотелось. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не выдать своего волнения — а она волновалась, хотя и не показывала этого, волновалась так сильно, что внутри неё всё дрожало мелкой, неприятной дрожью, которую невозможно было унять никакими усилиями воли.

Граф появился ровно в назначенный час, и Джулия, увидев его, почувствовала, как её сердце сделало странный, сбивчивый кульбит — не от радости, нет, а от того смешанного чувства, которое возникает, когда видишь человека, с которым связан тысячами невидимых нитей, но который стал совсем чужим. Он был одет в тёмно-синий сюртук, безупречно сшитый, и белую рубашку с высоким воротником, и его чёрные волосы, блестящие на солнце, были аккуратно приглажены, но одна непослушная прядь всё же падала на лоб, придавая его облику что-то мальчишеское, почти уязвимое, что так не вязалось с его обычной холодной, надменной манерой держаться. Он был один — без адвоката, без слуг, без любовницы, которая часто сопровождала его на прогулках, — и это одиночество, эта непривычная уязвимость заставили Джулию на мгновение задуматься: не ошиблась ли она в нём? Не слишком ли жестоко она поступает, требуя развода, зная, что это разрушит его репутацию, его положение, его жизнь?

Но тут же она вспомнила Линкольншир, холодные комнаты, в которых она провела лето, счета за бриллианты для другой женщины, его презрительные взгляды, его слова о том, что она не в его вкусе, и всё сомнения исчезли, растворились, как утренний туман под лучами солнца. Она не жестока. Она защищается. И в этой защите нет ничего постыдного.

— Леди Эшворт, — сказал граф, останавливаясь напротив её столика, и его голос звучал ровно, без обычной насмешливой нотки, но и без тепла, которое могло бы обнадёжить. — Благодарю вас за то, что согласились на эту встречу. Я знаю, что вы могли бы отказаться, и ценю вашу готовность выслушать меня.

Джулия жестом пригласила его сесть, и граф опустился на стул напротив, положив руки на стол — красивые, длинные пальцы, без колец, с аккуратно подстриженными ногтями, руки человека, который никогда не работал физически, но который, тем не менее, умел быть сильным и жёстким, когда это требовалось. Мистер Харгрейвз сидел за соседним столиком, делая вид, что читает газету, но Джулия знала, что он слышит каждое слово и готов вмешаться, если разговор примет опасный оборот.

— Я слушаю вас, милорд, — сказала Джулия, и её голос прозвучал спокойно, даже равнодушно, хотя внутри неё всё кипело и бурлило. — Но я должна предупредить вас: если вы пришли угрожать мне или запугивать, этот разговор закончится быстрее, чем вы успеете произнести следующее слово.

Граф покачал головой, и в его глазах, обычно таких холодных и насмешливых, промелькнуло что-то, похожее на усталость — глубокая, давняя усталость человека, который живёт не той жизнью, которую хотел бы жить, и не знает, как это изменить.

— Я пришёл не угрожать, — сказал он, и его голос стал тише, почти доверительным. — Я пришёл спросить. Чего вы хотите, леди Эшворт? Назовите свою цену. Деньги, дом, положение в обществе, что-то для ваших сестёр — что угодно. Я готов на всё, чтобы вы отозвали иск. Развод уничтожит меня. Вы должны это понимать. Он уничтожит не только меня, но и мою семью, моё имя, всё, что мои предки строили веками.

Джулия смотрела на него, и в её душе боролись два чувства — жалость к этому гордому, красивому человеку, который стоял на краю пропасти и не знал, как удержаться, и холодная, трезвая уверенность в том, что она не может отступить, не может уступить, не может позволить ему снова обмануть её.

— Я не хочу ничего, милорд, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я хочу избавиться от вас. Вот и всё. Жизнь, которую вы мне обещали, когда подписывали брачный контракт, оказалась ложью. Вы обещали мне положение, уважение, дом в Лондоне, возможность быть частью вашей семьи. А что вы дали мне на самом деле? Ссылку в Линкольншир, презрение вас и ваших слуг, насмешки ваших друзей и даже оскорбления от вашей любовницы, и постоянное унижение от осознания того, что я — всего лишь кошелёк, из которого вы таскаете деньги для нее.

Она перевела дыхание, чувствуя, как её голос начинает дрожать, и заставила себя говорить спокойнее, ровнее, не позволяя эмоциям взять верх над разумом.

— Моё приданое тает, милорд. Вы истратили половину меньше чем за год, и если так пойдёт дальше, через два года и вы и я останемся нищими. У меня есть сёстры в Ирландии, которых я обещала забрать в Лондон, и я не могу позволить им вырасти в провинции только потому, что их зять оказался мотом и транжирой. Я не хочу ваших денег, не хочу вашего дома, не хочу вашего титула. Я хочу свободы. Свободы жить так, как я считаю нужным, без оглядки на человека, который меня презирает.

Граф слушал её, не перебивая, и его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас выражало сложную гамму чувств — гнев, стыд, удивление и что-то ещё, что Джулия не могла определить, но что заставило её сердце на мгновение сжаться от неожиданной, нежеланной жалости.

— Я могу всё изменить, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки, похожие на искренность. — Я куплю вам дом в Лондоне, не тот, который вы снимаете, а настоящий, красивый дом, где вы сможете принимать гостей и жить так, как подобает графине. Я представлю вас свету, представлю своим друзьям, представлю всем, кто должен знать мою жену. Я выделю вам отдельное дополнительное содержание, которое вы сможете тратить на что захотите, не спрашивая моего разрешения. Я сделаю всё, чтобы вы чувствовали себя нужной и уважаемой.

Джулия посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в её душе поднялась волна горечи — такой сильной, что на глаза навернулись слёзы, которые она с трудом сдержала, сделав глоток горячего шоколада, чтобы скрыть своё волнение.

— Вы говорите это сейчас, милорд, потому что боитесь развода, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, как у человека, который говорит правду, даже если эта правда причиняет боль. — Это ведь то, что записано в нашем брачном контракте, и о чем вы забыли сразу же, как только подписали его. А что будет, когда опасность минует? Вы снова забудете о своих обещаниях, и я снова окажусь в Линкольншире, или в какой-нибудь другой дыре, где меня никто не увидит и не услышит. Я не верю вам. Я не могу верить вам, потому что вы ни разу не дали мне повода для доверия. Вы оскорбляли меня при каждой встрече, вы смеялись над моим акцентом, вы называли меня деревенщиной за моей спиной. Вы ни разу не подарили мне украшений, хотя ваша любовница носит бриллианты, которые стоят целого состояния. Вы забывали выделять мне деньги на платья, заставляя меня просить и унижаться. Зачем мне верить человеку, который обращался со мной хуже, чем с последней служанкой?

Граф побледнел, и его пальцы, лежавшие на столе, слегка дрогнули — этот маленький, почти незаметный жест сказал Джулии больше, чем любые слова, о том, как сильно её слова задели его.

— Я отдам вам фамильные бриллианты, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, как у человека, который делает последнюю, отчаянную ставку. — Те, что принадлежали моей матери, а до неё — моей бабушке. Они стоят целого состояния, и они будут вашими, если вы отзовёте иск. Вы сможете носить их на балах, и никто не посмеет сказать, что граф Эшворт жаден или неблагодарен.

Джулия рассмеялась — не зло, не насмешливо, а с той горькой, почти безнадёжной интонацией, которая бывает у людей, когда они видят, как тонет последняя соломинка, за которую они могли бы ухватиться.

— Нет никаких фамильных бриллиантов, милорд, — сказала она, качая головой. — Вы их уже продали. Я видела счета. За пол года до нашей свадьбы, когда вам срочно понадобились деньги для вашей любовницы, вы заложили фамильные драгоценности и больше никогда их не выкупали. Так что не обещайте мне того, чего у вас нет. Это только унижает нас обоих.

Граф опустил глаза, и в этом жесте, в этом нежелании смотреть на неё, было столько стыда, что Джулия на мгновение почувствовала себя почти виноватой — почти, но не совсем, потому что она знала, что правда, какой бы жестокой она ни была, всегда лучше лжи, в которой они оба жили последние месяцы.

— Развод состоится, милорд, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Я не отзову иск. Я не соглашусь на примирение. Я доведу это дело до конца, даже если оно разрушит нас обоих. Потому что я не хочу больше жить в мире, где меня не ценят, не уважают, не замечают. Я хочу быть свободной. Даже если эта свобода будет стоить мне одиночества.

Граф тоже поднялся, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые лишь узким пространством столика, и в его глазах горел тот самый ледяной огонь, который она так хорошо знала, но сейчас в этом огне не было ненависти — только отчаяние, глубокое, всепоглощающее отчаяние человека, который проиграл битву, даже не успев её начать.

— Развод не состоится, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько решимости, что Джулия невольно отступила на шаг. — Я не дам вам развода. Я буду бороться, сколько смогу. Я найду способ остановить вас, даже если для этого мне придётся пойти на сделку с совестью. Вы не избавитесь от меня так легко, леди Эшворт. Запомните это.

Он развернулся и вышел, не прощаясь, и Джулия, глядя ему вслед, почувствовала, как её колени подкашиваются, и ей пришлось сесть на стул, чтобы не упасть. Бриджит, которая ждала её неподалёку, подбежала, взяла её за руку, и они посидели так несколько минут, молча, глядя на остывший шоколад в чашке и на какие-то две блестящие бумажки, которые ветер гнал по мостовой, как маленькие, беспомощные кораблики в бурном море.

После встречи с графом Джулия долго бродила по Гайд-парку, не замечая ни времени, ни усталости, погружённая в свои мысли, которые кружились и переплетались, как те самые листья на ветру. Она думала о муже, о том, каким он был сегодня — почти вежливым, почти человечным, почти таким, каким она хотела бы его видеть с самого начала. Если бы он был таким всегда, думала она, если бы он не окатывал её презрением при каждой встрече, если бы он хотя бы иногда замечал её, разговаривал с ней, интересовался её жизнью, может быть, всё сложилось бы иначе. Может быть, они могли бы стать если не любящими супругами, то хотя бы друзьями, союзниками, партнёрами, которые уважают друг друга и действуют сообща, а не враждуют, стараясь уничтожить друг друга.

Но он не был таким. Он был холодным, жестоким, равнодушным, и его вежливость сегодня была вызвана не изменением его чувств, а страхом потерять то, что он считал своим — деньги, положение, репутацию. Как только опасность минует, он снова станет прежним, Джулия не сомневалась в этом ни на минуту. Она слишком хорошо изучила его за эти месяцы, чтобы питать иллюзии на его счёт.

Она села на скамейку под старым дубом, чьи ветви, голые и чёрные, тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и закрыла глаза, чувствуя, как ветер касается её щёк, холодный и ласковый одновременно. Вопрос, который мучил её последние дни, снова встал перед ней во всей своей остроте: может быть, принять его условия? Может быть, согласиться на примирение, получить дом, деньги, положение и жить своей жизнью, не обращая внимания на его любовниц и его равнодушие? Многие женщины в её положении поступили бы именно так — взяли бы то, что дают, и не жаловались бы на судьбу.

Но Джулия была не такой, как многие женщины. Она помнила бедность, в которой выросла в своей первой жизни, помнила, как мать считала каждую копейку, как она донашивала вещи за старшими, как отказывали себе во всём, чтобы свести концы с концами. Она поклялась себе тогда, что никогда больше не будет бедной, что сделает всё, чтобы выбраться из этой ямы, и она сдержала эту клятву, став успешным менеджером, зарабатывающим деньги, о которых её мать не могла и мечтать. И теперь, когда она снова стояла на пороге бедности, когда граф тратил её приданое, не думая о завтрашнем дне, она не могла позволить себе расслабиться, успокоиться, принять его условия, зная, что через год-другой от её денег не останется и следа.

Она не привыкла считать копейки и не будет их считать. Она привыкла жить хорошо, достойно, не отказывая себе в том, что считала нужным, и она не собиралась менять свои привычки только потому, что её муж оказался мотом и транжирой. Она найдет способ доказать свою правоту, найдет способ спасти свои деньги, найдет способ вырваться из этой клетки, даже если для этого ей придётся пройти через огонь, воду и медные трубы лондонских судов.

Она открыла глаза и посмотрела на небо — серое, низкое, с тяжёлыми тучами, которые обещали скорый дождь. В её душе не было покоя, но была уверенность — холодная, твёрдая, несгибаемая уверенность в том, что она на правильном пути, что она делает то, что должна, и что рано или поздно справедливость восторжествует.

Она вернулась домой, когда уже начало темнеть, и Бриджит, которая ждала её с ужином, сообщила, что приходил посыльный от мистера Харгрейвза и оставил конверт. Джулия вскрыла его дрожащими пальцами и прочитала короткую записку, написанную аккуратным, разборчивым почерком поверенного: «Леди Эшворт, спешу сообщить вам, что Парламент назначил дату первого слушания по вашему делу. Оно состоится через три недели. Пожалуйста, будьте готовы дать показания. Все необходимые документы будут подготовлены к тому времени. Ваш покорный слуга, Т. Харгрейвз».

Джулия перечитала записку три раза, и с каждым разом её сердце билось всё быстрее, а дыхание становилось всё более прерывистым. Три недели. Всего три недели отделяли её от момента, когда она должна была предстать перед Парламентом и рассказать всему миру о том, как с ней обошлись, как её унижали, как её деньги тратили на другую женщину, как её свободу отняли и как её бросили в клетку, из которой она пыталась вырваться.

Она подошла к окну и посмотрела на ночной Лондон — тёмный, таинственный, полный огней, которые мерцали в темноте, как далёкие, недосягаемые звёзды. В её душе не было страха — только решимость, холодная и твёрдая, как сталь клинка, который закаляли в огне и ледяной воде, чтобы он стал прочнее и острее. Она не знала, чем закончится эта битва, но она знала, что будет сражаться до конца, не жалея сил, не жалея себя, не жалея тех, кто встанет на её пути.

— Три недели, — сказала она вслух, и её голос прозвучал в тихой комнате как клятва, как обещание, как приговор. — Три недели, и моя жизнь изменится навсегда. В лучшую или худшую сторону — пока не знаю. Но я готова. Я готова ко всему.