Глава 34

Аня

Я сижу на переднем сидении Лешиной машины, глядя в окно на мимолетные проходящие пейзажи. Взгляд мой устремлен вдаль, но размышления о том, что происходило, занимают разум. Дыхание перехватывает.

Поверить сложно, что почти все зависит от одного человека, который совсем не хочет участвовать в этом деле. Леша коротко обрисовал суть дела, намекнув, что я со своей женской мягкостью смогла бы помочь сдвинуться делу с мертвой точки. Ну и еще кое-что, он уверен, что у меня получится. Интуиция…

Леша, сосредоточенно ведущий машину, откидывается на спинку сиденья и вздыхает. Машина ревет со страшной силой, мы несемся вперед, и в какой-то момент кажется, что взлетаем.

— Надеюсь, она согласится свидетельствовать. Я уже не знаю, как сломать эту суку, — произносит он, не отрывая глаз от дороги. Я перевожу напряженный взгляд на Архангельского и поверить не могу, что он давил на женщину.

— Ты ей угрожал? — с неверием спрашиваю, а у самой по телу скользит холодок.

— Нет, я вел переговоры. У нее есть то, что поможет нам угрохать падаль и засадить его в тюрьму надолго, но она из ссыкливых.

Я пообещал охрану и полное содействие, но она упрямо отказывается! Еще и съехала после последней встречи со мной к черту на кулички. Как будто есть места, где я не смог бы ее найти.

Киваю, едва заметно качнув головой. Понимаю, что важно уговорить ее, но не уподобляться им, тем, кто готов на все ради цели. Пусть я может во многом тоже готова на все, чтобы наконец-то оставить этот кошмар позади.

Глаза увлажняются, но плакать я себе запрещаю, сильнее прикусывая губу до болезненных спазмов.

— Как она может помочь? — вожу пальцем по мокрому стеклу и ухожу в прострацию.

— У нее есть какие-то доказательства, но она ссыкует их нам дать. Срок давности, конечно, штука упертая, но…это помогло бы нам выйти на других девушек, у которых срок давности не истёк. Ты думаешь, он не продолжает издеваться над детьми? — прищуривается и сжимает с силой руль.

Ощущение, что сейчас его разворотит от злости.

Машина останавливается у скромного дома на окраине города. Леша выключил двигатель, и мы оба выходим из машины.

Малышенко Валерия должна была быть здесь, в этом тихом месте, потому что решила сбежать от настойчивых попыток Архангельских и команды моего мужа добиться от нее согласия.

— Я тут пока буду.

Он опирается на бампер и складывает руки на груди. Топчусь на месте, втягивая носом воздух. Со стороны дома лучится приглушенный свет.

Стучу настойчиво несколько раз, но ответа нет. Хоть и слышны приглушенные шаги. Кто-то подходит к двери, очевидно, посматривает в глазок.

С одной стороны, я понимаю эту девушку. Конечно, с учетом всех вводных, совершенно ясна причина отказа и даже переезда.

Если она готова сбежать хоть на край света, то может ей действительно страшно. Какие могут быть гарантии, если даже адвоката “закрыли”. Никаких гарантий, выходит.

— Кто? — звучит недовольное, положительное и злобное.

— Меня зовут Анна Архангельская, откройте, пожалуйста.

— Нет. Уходите. Я с вами говорить не буду, — отрезает моментально, укладывая на лопатки и пресекая все попытки к коммуникации.

— Валерия, я прошу вас. Мы просто поговорим, пожалуйста, — скользя ладонями по двери, упираюсь лбом и надсадно выдыхаю.

— Уходите, я сказала, что и слова не скажу. Вам легко меня просить о том, что может привести к необратимым процессам. Я ещё жить хочу. Вы сами себя защитить не можете, а просите меня подписаться на самоубийство чистой воды. Нет, нет, ещё раз нет. Ничего не видела, ничего не знаю.

Сложно отрицать логичность слов, ведь это вполне очевидно, что она не согласится помочь.

Я на умею уговаривать людей, не способна на это. И дело вовсе не в отсутствии умения коммуницировать, а в том, что я слабо понимаю, какие аргументы применить.

Шаги за дверью удаляются. Я перевожу отрешенный взгляд на Лёшу, и он пока что так и упирается в бампер, мне кивая.

Силой тут не помочь. Но и разговорами не факт.

— Что сможет изменить ваше мнение? Помогите нам, и мы пойдем на любые условия, на любые договоренности. Я сделаю все.

Предпринимаю последнюю попытку воззвать к совести.

— Ваш муж обещал мне много чего, а в итоге не смог и себя защитить. Вы любители, и против акулы пойти не сможете, она вас проглотит и не заметит даже. А за преследование я могу и заяву накатать, тоже пойдете по стопам мужа. И да, деньги я не верну, мы условились, что если что-то пойдет не так, они все равно останутся у меня. Не пытайтесь давить! — доносится из-за двери. У меня холодеют пальцы от срывающегося ветра, ударяющегося о меня сильным потоком.

Какие деньги? Бегло осматриваю пошарпанную дверь и упираюсь головой в нее.

Кир дал ей денег, и теперь она не хочет их возвращать? Да кому они нужны?

— Мне все равно на деньги, я просто хочу, чтобы мой ребенок родился в полной семье. И я хочу жить, наверное, это действительно слишком много для меня и слишком мало для вас. А деньги, да, оставляйте себе, никто и не думал просить вас вернуть их. К сожалению, никакие деньги на помогут мне вернуть мою семью.

Внутренности начинает тянуть вниз бетонной плитой. Я отстраняюсь и делаю шаг назад, затем ещё один и ещё.

Щеки горят огнем, по ним стекают, оставляя борозды, огненные слезы. Я устала от всего, и для меня все это слишком. Слишком тяжело, чтобы выносить, и слишком много, чтобы осознать.

Разворачиваюсь и медленно спускаюсь по ступенькам, которые слегка припорошило снегом. Скользко.

Ветер завывает сильнее, глушит.

Когда я слышу надломленный голос, не сразу понимаю, откуда он.

— Вы…беременны? — летит в спину, отчего я замираю на месте, втягивая носом морозный воздух.

Киваю вместо ответа, задыхаясь в рыданиях.

— Проходите, — коротко произносит, а я поверить не могу, что слышу.

Леша насторожился, но так и стоит у машины, жестами спрашивая, все ли ок.

Киваю ему и возвращаюсь к порогу, затем и захожу в дом, который, очевидно, вот-вот развалится от старости.

Валерия одета по-деревенски, внутри дома тепло и пахнет детством, когда я приезжала к бабушке в гости. У одной из стен красуется доисторическая печь.

Словом, тут все кричит о бедности с достоинством, потому что чисто и убрано.

Дверь за нами захлопнулась, оставив внутри лишь шепот важных разговоров и надежду на то, что правда окажется сильнее.

— Не лучшее решение беременеть от мужа изменника, знаете ли, но я бы тоже родила ребенка хоть от насильника, хоть от убийцы, хоть от черта, но мне такое не светит уже никогда.

Всматривается в меня взглядом побитой собаки и губы в прямую линию сводит.

— Мне жаль, — произношу еле слышно, бегло осматривая девушку. Она молодая и очень красивая, пусть и бесконечно грустная. В глазах отпечатывается скорбь, и кажется, что в данный момент Валерия не со мной, она где-то очень далеко, там, куда уже не вернуться.

— Меня не нужно жалеть. Это самое фиговое чувство из всех, да будет вам известно, — резко бросает мне, вскинув боевой взгляд, пронзающий пиком.

Молча киваю, саму себя ругая за сказанные невпопад слова.

— Когда мне было пятнадцать, я впервые забеременела. Мне тогда таблетку дали, и я от кровотечения чуть не сдохла. В шестнадцать случилась вторая беременность, тогда же произошла и первая попытка сбежать из ада. Но не вышло, нашли меня спустя несколько дней и отправили на классический аборт, потому что срок был уже слишком большой. Я еле выжила. Тогда была фавориткой. Любимая кукла хозяина должна жить, и выжила. Он не предохранялся, потому что не любил, куда проще отправлять молоденьких девчонок на аборт, снова и снова, пока она не перейдет в разряд утилизированных. Я боялась этого, куда больше мне нравилось думать, что я могу уйти на пенсию. Тогда это означало, что выживу.

Какой кошмар. Ужас по позвоночнику ползет.

Лера заламывает руки и отходит к окну, за которым начинает бушевать стихия.

У меня в душе примерно тоже самое, такой же разнос, как и ветер с вьюгой. В какой-то момент кажется, что дышать сложно, мешают эти эмоции, пробивающиеся наверх и вызывающие приступ тошноты.

— Как мы можем наказать этого человека?

Девушка усмехается, и теперь в ней читается безумие.

— Его не догнать, Анечка, не догнать. Знала бы ты, сколько я просила, чтобы он подох самой ужасной смертью из всех. Но он живёт и будет жить, все потому что такие твари неубиваемые. Управы на него нет, потому что все свои. Вы думаете, что всего того, что знаю я, может быть достаточно, но нет. У него куплен каждый, а кто не куплен, будет убран. Утилизирован, как он сам любит говорить, — на последней фразе она печально ухмыляется, всматриваясь в никуда. Взгляд пустой и дезориентированный.

— Теперь мне двадцать восемь лет, и я сломанная кукла, у которой никогда не будет детей. Не будет нормальной жизни, не будет ничего, есть только существование, пока я молчу.

Покрываюсь тонкой коркой льда, когда смотрю на эту маленькую фигурку, обнимающую саму себя, ищущую защиты только в самой себе.

— Аня, он идёт по близким всегда. На вашем месте, я бы уже бежала так далеко, как можешь. Вам есть, кого оберегать. Ребенок самое важное. А остальное, правда, неважно.

— Семья важно, я без мужа не уеду.

— Наивная, какая наивная девочка. Просто жила в воздушном замке, да? Все у тебя была, дом полная чаша, это во взгляде читается. Любимая дочка, все для тебя. Вот ты и веришь в чудо, а нет этого чуда.

— Мы сами творцы своего чуда, — шепчу надсадно, на что она реагирует ровно. Только смотрит теперь иначе, словно не верит мне ни на грамм.

— Плохой тогда я творец, Ань. Материалы на “отца” в кавычках я оставлю в день своего отъезда здесь, показаний не дам. Уж уволь. Это все, чем я могу помочь тебе и твоему ребенку. А мужчинам я больше не помогаю, я ищу исключительно выгоду. В некоторой степени именно так легче жить.