Глава 17.

Алена.

— Вика, как я могу его оставить, как? — мой голос срывается, дрожит, как натянутая струна. —Ты же видела ее и ее отношение к Теме. А как она смотрит на меня? Будто я чужая!

Я стою у калитки дома, где мы всей своей счастливой семьей когда-то мечтали о будущем. Тут прошли мое детство и молодость. Папа мечтал внуков нянчить. И жить долго-долго.

Осенний ветер курортного городка треплет мои волосы, а море где-то вдали глухо рычит, будто разделяет мою боль. Виктория, моя крёстная, кладёт руку мне на плечо, но её тепло не спасает от холода внутри. Грудь сдавливает отчаяние, и я сжимаю кулаки, чтобы не закричать от сюра и нереальности происходящего в моей жизни треша.

— Алёна, она его родная мать, — и голос вроде бы твердый, но в нём дрожит сочувствие. — Ты не можешь просто забрать ребёнка. И сейчас главное – Миша. Ты знаешь, где он?

— Это не выходит у меня из головы! — я почти кричу от безысходности и отсутствия контакта с сыном, и слёзы жгут глаза. — Миша с Агатой Витальевной. Но где они? Игорь всё просчитал, он их куда-то увёз! — Я задыхаюсь, слова рвутся из горла, как осколки ранят всю душу мою изнутри. — А она... Я ей так доверяла! Знала ли она про Игоря и маму?

Обрываю сама себя на слове, потому что это не то, что произносить, об этом даже думать больно и невыносимо тошно.

Скрежет шин разрывает тишину. Перед калиткой тормозит до боли знакомая машина – внедорожник Игоря, чёрный, как его ложь. Дверь агрессивно хлопает, хотя он всегда к машинам с бережливостью относился. Его глаза, что я любила за их серую глубину, теперь тёмные, почти чёрные, как ночное море. Гнев в них, как буря, готовая меня поглотить.

— Алёнушка, ты совсем берега попутала? — цедит зло, и от этого “Аленушка” меня передёргивает. Я ему однажды сказал, что не люблю когда меня так называют. Он запомнил.

Я смотрю на него, на человека, с которым разделила пять лет жизни, и не узнаю. Где тот Игорь, что целовал меня под звёздами на набережной? Этот мужчина – маска, скрывающая предателя. Мои ногти впиваются в ладони, и я чувствую, как кровь стучит в висках.

— У меня к тебе один вопрос, Игорь, — я чеканю слова, будто вбиваю гвозди, размахивая огромным молотком. — Где мой сын?

Он делает шаг ближе, и воздух между нами искрит, как оголённый провод. Напряжение почти осязаемо, но я не отступаю, хотя колени дрожат. Мы стоим так близко, что я вижу, как пульсирует жилка на его шее.

— Алёнушка, — он цедит моё имя, как насмешку, вновь,— почему ты стала такой глупой? Глупой и смелой. Я такой же родитель, как ты. А ты... вечно занята своими салонами, своими контрактами. Мише нужны были няньки, гувернантки, а не мать.

Его слова, как пощёчина. Ложь, наглая, бесстыжая ложь. Я сжимаю кулаки так, что суставы хрустят, и гнев закипает во мне, как лава. Он врёт, не моргая, его чёрные глаза сверлят меня, и я чувствую, как моё сердце черствеет, превращаясь в камень.

— Ты несёшь чушь, Игорь.

Он бросает взгляд на Викторию, и его губы кривятся в презрительной усмешке. — А ты нахваталась всякой чепухи от своей... — он кивает на Вику, — феминистки-крёстной. Вышла из-под контроля, Алёна. Тебе ничего, кроме работы, не нужно было. Вот и пожинай плоды. Мужчину нельзя оставлять одного.

— Фу, Игорь, — я почти выплевываю эти слова, — как низко ты пал. Мерзко.

Я топаю ногой, и земля подо мной кажется слишком мягкой, чтобы выдержать мой гнев. Я хочу ударить его, размазать это самодовольное лицо, выцарапать эти лживые глаза. Мои кулаки чешутся, пальцы дрожат от желания вцепиться в него.

— Ты забыла моё условие? — Игорь подходит вплотную, и его запах… кажется мне совершенно чуждым, он любил кедр и мох, а сейчас от него пахнет агрессивным сандалом и апельсином, бьёт по нервам. — Ты ничего не подписала, в семью не вернулась. Где моя покладистая овечка?

— Игорь, Мише нужна мать, — вмешивается Вика, её голос звенит от возмущения.

Он резко поворачивается к ней, и его глаза вспыхивают. — А ты закрой рот и не суйся в семейные дела! — рявкает он. — Иначе твоя репутация так пострадает, что ты годами будешь грязь смывать, шалава!

Я задыхаюсь от его слов, от этой наглости. Вика бледнеет, но стоит твёрдо, как скала.

— А тебе, дорогая, — Игорь смотрит на меня, и его голос становится ледяным, — контрольное предупреждение. Сегодня в семь дома: вкусный ужин, улыбчивая жена. Тогда, так и быть, увидишь сына. И перестань терроризировать свою мать. Она тебя вырастила.

Я смотрю на него, и передо мной – чужой человек. Сердце сжимается от боли, но я выпрямляюсь, чувствуя, как решимость растёт во мне.

— Игорь, — я смотрю прямо в его чёрные глаза, — у тебя сердце есть? Верни моего сына. Иначе будешь разбираться с полицией. И знай: к тебе я не вернусь. Никогда.

Мои кулаки дрожат, и я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься на него. Гнев пылает во мне, но за ним страх, что он забрал Мишу навсегда.

— Приползёшь как миленькая, — он ухмыляется, и эта улыбка, как яд травит все остатки чувств, что еще во мне живут. — Иначе я упеку тебя в психушку.