Глава 18.

Алена.

Угроза «упечь в психушку» — не просто слово, а инструмент лишения тебя голоса, ребёнка и репутации: достаточно чужого «она нестабильна», и все доказательства против тебя перекроют правду.

Никогда не думала, что мы с Игорем докатимся до такого. Даже в самом страшном сне этого не виделa.

Он был галантный, осторожный, тот самый мужчина, что поднимал меня на руки, возил в Париж, шептал «моя девочка» на ушко. Помню, как он держал мою руку и покрывал пальчики поцелуями в кино, как учил меня выбирать вино, как говорил, что я — его удача. Это были не слова для публики. Я тогда действительно верила в это всем сердцем.

А теперь эти воспоминания пронзают меня, как застаревший осколок: нежность рядом с предательством, подарки — рядом с обманом. Как можно было жить с человеком и не замечать, что он рядом с тобой — и одновременно не с тобой? Как можно было делить с ним постель, стол, праздники — и не знать, что он делит иное ложе?

И хуже всего — не просто измена, а измена с тем, кто дала мне жизнь. Это ощущение мерзкого затхлого предательства: будто всё тёплое и родное оказалось подменено на холодный фарфор.

Отвращение к реальности — не просто слово. Я не могу отделить прошлое от предательства: каждое воспоминание теперь покрыто грязью. И будто самый тяжёлый вопрос: как я могла так ошибаться? Ответ бьёт по щекам: любовь слепа, молодость наивна, надежда упряма.

— Где мой сын, Игорь? — повышаю я голос от переполняющих меня эмоций. — Где Миша?

— Ты сейчас орёшь на меня, как базарная баба, — спокойно отрезает Игорь. — Я забрал ребёнка, потому что ты — не в состоянии быть матерью. Ты работаешь, ты устаёшь, ты — истеричка. Миша в безопасности. Успокойся.

— Это ты больной! Я не отстану от тебя пока не увижу сына. Все твои слова для меня пустой звук, — я шагаю навстречу, и воздух между нами искрит, как перед грозой.

— Увидишь его, когда подпишешь документы и вернешься домой! — рычит он, и его голос режет, как стекло.

Я задыхаюсь от его наглости, грудь сдавливает, будто кто-то стянул её цепями. Хочу ударить его, выцарапать эти лживые глаза, но тут калитка скрипит, и из дома выбегает мать. На подмогу своему любовничку. Её тёмные волосы растрепаны, лицо бледное, но глаза горят, как у загнанного зверя.

— Хватит орать! — кричит она, вставая между нами. — Алёна, прекрати этот цирк немедленно! Ты позоришь себя и всю семью!

— Семью? — я оборачиваюсь к ней, и у меня темнеет в глазах. — Какую семью ты смеешь называть семьёй? Ту, где муж и мать делят постель? Так ее уже ничто не опозорит. Она на самом дне.

Марина хмурится, губы её сжимаются в тонкую линию. Она не оправдывается.

— Я устала от твоих истерик. Ты никогда не умела держать себя в руках. Мужчинам не нужны такие бабы. Игорь прав: Мише нужна стабильность. Ты не мать — ты истеричка.

Они вдвоём стоят напротив, два хищника, уверенные в своей правоте, и я одна — на разорванной земле, которая ещё недавно была моим домом.

— Вы оба — шлюха и подонок, только роли в этом спектакле у вас поменялись местами.

Игорь делает шаг ко мне, и его рука взлетает, как будто он хочет ударить. Я замираю, сердце стучит так громко, что заглушает шум моря. Но тут из дома выбегает Артём, маленький, в синей курточке, его светлые волосы растрепаны.

Он бросается на Игоря, пытается остановить руку, закрыть меня своей грудью — детская храбрость, смешанная с отчаянной беззащитностью.

— Не трогай Алёну! — кричит он, голос высокий, пронзительный.

Игорь, ошарашенный внезапной преградой, замедляет замах. Но рядом уже рефлексирует Марина.

— Быстро в дом! — кричит она, и её голос дрожит от злости.

Рывком она толкает Артёма в сторону — и толчок сильный, расчётливый, без тени материнской нежности. Мальчик теряет равновесие, крутится в воздухе и падает навзничь на гравий.

Он вскрикивает, и слёзы текут по его щекам, смешиваясь с пылью. Кровь проступает на разбитых коленках, и его плач разрывает мне сердце.

Все замолкают. Ветер воет, но даже он кажется тише, чем этот момент. Вика, стоявшая молча, бросается к Артёму, поднимает его, прижимая к себе. Её глаза горят, но она молчит, только гладит мальчика по голове, пока он всхлипывает.

Я бросаюсь к Артёму, беру его из рук Вики, прижимаю к груди так крепко, что он всхлипывает от боли и неожиданности.

— Всё, малыш, всё хорошо, — шепчу, чувствуя, как горячие слёзы заливают мне лицо. Но в груди — не жалость, в груди пылает огонь ненависти и ярости.

Игорь делает шаг к Марине, и его голос впервые срывается на крик:

— Ты что творишь?! Это ребёнок! Ты с ума сошла, толкать его так?

Марина разворачивается к нему, глаза сверкают бешеным огнём, губы скривлены:

— Не учи меня! Я сама знаю, как воспитывать детей! А этот сопляк пусть не лезет, когда взрослые разговаривают!

— Он ребёнок! — Игорь почти рычит. — Ты чуть его не покалечила!

— Не преувеличивай! — отмахивается Марина. — Я столько лет нашего сына воспитывала без твоих нравоучений! Руки, ноги у него на месте? Тогда нечего меня сейчас перед всеми, как девчонку, отчитывать.

Их крики смешиваются, перекрывают друг друга. Я смотрю на них, на этих двоих, что сожрали мою жизнь, и во мне всё обрывается.

— Замолчите оба, — выдыхаю я, голос мой низкий, надломленный. — Вы стоите здесь и орёте друг на друга, как два бешеных пса. А перед вами плачет ребёнок.

Они даже не оборачиваются, слишком увлеченные своей перепалкой. Их лица сливаются в одно чудовище, у которого нет ни капли человеческого.

— Я забираю его, — произношу я твёрдо и прижимаю Артёма к себе, его маленькие пальцы судорожно вцепляются в мою шею. — Вы мне больше никто.

И, пока они продолжают спорить, я почти бегу к машине с Викой. Дверь хлопает, я усаживаю Артёма на заднее сиденье. Он дрожит, глаза полные слёз, но он здесь, со мной, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Вика садится рядом с ним и прижимает к себе, её лицо жёсткое, в глазах ледяная решимость.

— Газуй, Алёна, — шепчет она. — Пока они заняты собой.

Я включаю зажигание, и мотор взрывается, как продолжение моего сердца. Мы уезжаем, оставляя позади двор, где только сейчас Игорь и Марина поняли что именно произошло только что.