Глава 6. Наташа

Кошмар.

Дым.

Он везде — в глазах, в горле, в лёгких. Я бегу, падаю, царапаю руки о горячие обломки, кричу — но мой голос тонет в рёве пламени.

— Шурик!

Его плач где-то впереди — тонкий, испуганный, разрывающий сердце.

— Мам!

Я бросаюсь на звук, обжигаю ладони о раскалённые стены. Впереди мелькает его силуэт — маленький, в той самой дурацкой шапке с ушами, которую подарил Тим.

— Держись, я иду!

Но пол уходит из-под ног. Я падаю...

Проснулась.

От собственного крика. Вся в поту.

Солнечный луч через штору резал глаза — на часах всего шесть утра.

Шурик сладко сопел рядом.

Я накинула халат, вышла и тут же застыла в дверях.

На кухне Тим с деланной небрежностью разливал кофе. А за столом, вытянувшись в струнку, сидела Ольга Артёмовна. Моя свекровь. Из тех, что появляются только тогда, когда можно блеснуть перед камерами.

За восемь лет я видела её ровно два раза: на свадьбе (когда Тим ещё не был "звездой") и полгода назад, когда ему дали шоу. Тогда она примчалась исключительно для фото в инстаграм: "Смотрите, как мой сын покоряет Москву!"

И дело не в расстоянии или здоровье. Нет. Просто Тим был ей совершенно неинтересен, пока не стал популярным.

— ...тоже могла бы быть звездой, но пришлось тебя нянчить, — поймала я обрывок её фразы.

Как только я переступила порог, её взгляд ударил по мне — сверху вниз, от моих растрёпанных волос до босых ног.

— Наталья, ты как всегда прекрасно выглядишь по утрам, — она даже не стала маскировать сарказм.

Я инстинктивно поправила халат, чувствуя себя провинившейся школьницей. Ольга Артёмовна сияла — будто только что сошла с обложки глянца.

— Мама приехала на два дня, — бросил Тим, глядя в телефон. — Она поедет со мной в студию. Поживет в отеле.

Ольга Артёмовна потянулась поправить ему воротник. Её жест, претендующий на материнскую нежность, больше походил на осмотр солдата перед смотром.

— Ты вчерашний эфир видел? — её пальцы впились в его плечо. — Опять сутулишься. И этот пиджак... Я же говорила, синий тебя старит.

Мой самоуверенный Тим вдруг съёжился. На мгновение передо мной был не медийный монстр, а маленький мальчик, дрожащий перед маминым гневом...

Я молча налила себе кофе, ощущая на себе тяжёлый взгляд Ольги Артёмовны. Её глаза методично фиксировали каждую "ошибку": занавески (слишком дешёвые), холодильник (перегруженный детскими каракулями), мои руки (со старым маникюром).

— Наташа, — она резко повернулась ко мне, — а ты не против, если я сегодня заберу Шурика из садика? Пусть люди увидят, какая у него заботливая бабушка.

Её улыбка растянулась до ушей. Взгляд — ледяной, изучающий, как у следователя на допросе.

— Он сегодня не идёт в сад, — автоматически соврала я.

— Как странно, — голос стал приторно-сладким, — Тим говорил, у вас всё в порядке.

В дверях появился Шурик, потирая сонные глаза. Ольга Артёмовна мгновенно перестроилась, распахивая объятия:

— Внучек! Иди к бабушке!

Но он инстинктивно прижался ко мне, зарывшись лицом в складках халата.

Он её не узнал.

Воздух на кухне стал густым и тяжёлым. В глазах свекрови промелькнуло что-то опасное.

Она достала телефон, театрально делая селфи с Тимом.

— Сыночек, улыбнись! — её голос звенел фальшивой нежностью.

А я наблюдала, как мой взрослый муж автоматически втягивает живот и выпрямляется в "одобренной мамой" позе. В его глазах читалось только одно — вечный, неутолимый голод по материнской любви.

Она хвалила его успехи, но каждый комплимент был отравлен. Каждое "молодец" — ударом хлыста.

И я вдруг осознала.

Она сделала его таким. Готовым на всё ради успеха.

Шурик устроился за кухонным столом с альбомом и карандашами. Я наблюдала, как кончик его языка высовывается от усердия, как он морщит носик, когда линия выходит не идеальной.

— Что рисуешь, зайка? — спросила я, присаживаясь рядом.

Он не ответил сразу. Довёл до совершенства последнюю деталь, отодвинулся, оценивая работу.

— Нашу семью, — наконец произнёс он.

Я заглянула через его плечо — и сердце остановилось.

На бумаге были три фигуры.

Я и Шурик, крепко держащий меня за руку.

И одинокая мужская фигура в углу листа.

— Почему... папа так нарисован? — выдохнула я, боясь спугнуть эту детскую откровенность.

Шурик пожал плечиками, но карандаш в его руке дрожал от напряжения.

— Он всегда так.

— Глупости! — врезался резкий голос Ольги Артёмовны, но в нём дрогнула нота неуверенности. — Рисовать надо правильно. Вот мой Тимоша в твоём возрасте изобразил меня с кастрюлей — я тут же порвала этот ужас со словами: "Я не кухарка, я — актриса!" — она закатила искусственный смешок.

Тим за столом съёжился, будто снова стал тем самым шестилетним мальчиком, ждущим маминой похвалы.

Меня будто ударили эти слова. Не представляла, как можно так обращаться с собственным ребёнком.

Свекровь схватила со стола красный карандаш, грубо пририсовав фигуру Тима рядом с нами.

— Вот, смотри. Теперь правильно.

Шурик молча сравнивал два варианта, потом поднял на нее взгляд, в котором не осталось ничего детского.

— Но это неправда, — тихо, но чётко произнёс он.

Ольга Артемовна замерла.

— Ты просто... ещё мал, чтобы рисовать, — пробормотала она, но её голос зазвучал неубедительно.

Я прижала сына к себе:

— Твой рисунок чудесен, солнышко.

Свекровь вскинула голову:

— Если много баловать, вырастет размазня, — прошипела она. — Мой Тим стал звездой, потому что я не позволяла ему расслабляться!

Её взгляд прожигал меня ненавистью. Потому что я смела любить своего сына просто так. Не за достижения. Не за соответствие ожиданиям.

Когда Тим вышел ответить на звонок, Ольга Артемовна внезапно схватила мою руку.

Ее хватка была ледяной и цепкой.

— Думаешь, я позволю? — прошептала она. — Зачем ты пытаешься всё испортить? Тимофей годами шёл к этому! А ты вздумала развестись?

Я попыталась вырваться, но ее ногти впились в мою кожу.

— Тимоша успешен и любит вас. Чего тебе неймется? — ее глаза сверкнули. — Если бы не он, где бы ты была? Не думала?!

Я молча вырвала руку. Не стала ей даже отвечать.

Просто разбила яйцо на сковороду, наблюдая, как белок мгновенно сворачивается в язвенно-белый комок.