Глава 7. Наташа

Сегодня выпускной Шурика.

Всего несколько дней — и Тим уже "идеальный отец".

А Шурик... Шурик будто ожил. Снова улыбается. Перестал подолгу смотреть в одну точку. Стал есть нормально.

Мы подъехали к садику, и у меня перехватило дыхание.

Двор превратили в рекламную площадку "Зайки-мозайки". Везде — огромные баннеры с ушастым логотипом, шары в фирменных тонах, даже воспитательницы — будто с рекламного постера, в одинаковых платочках.

Я стояла у входа, сжимая букет, пока Тим настраивал камеру для прямой трансляции.

— Ты уверен, что это нужно? — прошептала я, глядя, как он поправляет галстук с тем самым дурацким зайцем.

— Контракт обязывает, Наташ, — он даже не поднял глаз. — Дети — наше будущее, бла-бла-бла.

Наше будущее.

Но он не видел, как Шурик за его спиной сжимает кулачки, репетируя улыбку. Как его глаза метались в поисках хотя бы капли одобрительного взгляда. Как он поправлял костюм, который теперь казался мне лишь насмешкой.

Когда в калитку сада повалила толпа маленьких выпускников, Тим включил камеру и преобразился.

— Друзья! Сегодня особенный день! — его голос зазвучал втрое громче, чем обычно. — Мой сыночек выпускается из садика!

Он схватил Шурика, поднял его на руки, как реквизит. Мальчик замер, потом включился — улыбнулся, как учили.

— Скажи: "Соки "Зайки-мозайки" — самые вкусные!"

Шурик повторил. Я видела, как его пальцы впиваются в папину рубашку. Как он цепляется за эти секунды внимания.

А Тим?

Он смотрел не на сына. На экран телефона. На цифры зрителей в трансляции.

— Ну что, семья? — театрально обнял он нас.

И тут же подскочила ассистентка в идиотской заячьей шапке.

— Супер! — крикнула она после щелчка затвора. — Только улыбку ребенку дорисуем в фотошопе.

Тим кивнул.

— Не грусти сынок. У тебя праздник. И я рядом, как обещал.

Он похлопал Шурика по плечу.

Дальше — фотосессия. Эти дурацкие шапки с ушами. Мой сын — живая реклама на фоне детсада. Раздача сока детям на камеру.

Когда начали звать на церемонию, Тим глянул на телефон.

— Вы идите, я догоню. Деловой звонок.

Он исчез, а Шурик застыл у калитки. Его ладошки, сжимающие скромный букетик ромашек, стали липкими от волнения.

— Папа... он же придёт? — голосок дрогнул.

— Он сказал, что догонит. Пойдём пока.

Дети уже строились. Анна Петровна, наша добрая воспитательница, в третий раз посмотрела на часы — на нас.

— Пошли, солнышко, — я взяла его руку, стараясь не сжать слишком крепко.

— Нет! — он дёрнулся, вырвался. — Папа сказал, что будет! Я без него не пойду!

Голос дрожал, но слёз пока не было. Ещё нет.

Я достала телефон. Последняя надежда. Гудки. И наконец:

— Наташ, я вынужден уехать.

— Ты ему обещал! — прошипела я, отвернувшись, чтобы скрыть дрожь губ. — Он тебя ждёт!

— Знаю. Дела не ждут. Сними на телефон, как всё пройдёт.

Щелчок.

Тишина.

Когда я повернулась, Шурик смотрел на меня. И в его глазах не было вопроса — только страшное, не по-детски взрослое понимание.

Он разжал пальцы. Ромашки упали в пыль.

— Шурик... — я присела перед ним, пытаясь поймать взгляд. — Папа не сможет, но мы с тобой...

— Нет!

Он отпрянул. Глаза вдруг стали огромными, мокрыми, предательски блестящими.

— Он опять обманул! Опять!

И тогда он развернулся и побежал. Бежал так, будто верил — если убежать достаточно далеко, боль не успеет догнать.

— Шууурииик!

Он вырвался за ворота сада. Прямо на дорогу.

Резкий визг тормозов.

Я успела схватить его за одежду в последний момент, когда он уже выскакивал на проезжую часть.

— ТЫ С УМА СОШЕЛ?! — мой рёв перекрыл гул улицы.

Он весь дрожал в моих руках.

— Я... я хотел догнать папу...

Не вериться в происходящее. Он чуть не попал под машину сейчас.

Гудки машин. Крики прохожих. Чей-то испуганный голос: "Вы в порядке?!"

Но я слышала только бешеный стук собственного сердца. Руки сами сжимали Шурика так сильно, что он хныкнул от боли.

— Мама, ты меня давишь...

Я разжала пальцы. Передо мной стоял не мой весёлый малыш, а затравленный зверёк — бледный, с дрожащими губами, в помятом костюмчике.

— Я такой плохой? — он поднял на меня лицо, на котором детства уже не осталось.

Я не могла лгать.

— Это ОН плохой.

Сын всхлипнул, и я прижала его к груди, как в тот день в роддоме, когда он был моим единственным светом после смерти мужа.

— Я никогда не оставлю тебя, — шепчу в его взлохмаченные волосы. — Никогда. Слышишь?

— Значит, это он плохой?

— Да, солнышко.

— Но ты сама его выбрала! — он взвыл так, что прохожие обернулись. — Ты всегда говорила, какой он хороший! А теперь... теперь он плохой?!

Его кулачки лупили по моим рукам, слёзы текли ручьями.

— Ты врешь! Все врут!

Это — последняя капля.

Я не могу больше заставлять его страдать. Не позволю этому человеку ломать моего мальчика.

Даже если это будет стоить мне всего.