Глава 22

Меня уволят?

Маша

Теперь они застыли в кабинете вдвоем. Я растерянно отступила и оглядела Артемия с головы до ног. Ни малейших признаков того, что он нуждается в моей помощи, не было.

– Послушайте, - уже мягче сказала я, обращаясь к хмурому типу в пальто. – Если Артемий…

– Тёма, - поправил меня отец мальчика. – Так проще.

Я кивнула.

– Хорошо. Если Тёма не выговаривает какие-то звуки, то это не ко мне, а к обычному логопеду. Я работаю совсем с другими детьми.

Скандалить и ругаться не хотелось. Пациенты могут испугаться. Лучше сразу прояснить ситуацию и разойтись, как в море корабли.

– Дело не в звуках. Но нужна именно ваша помощь. Мне вас порекомендовали, как лучшего специалиста.

Я еле сдержала вздох: снова-здорово. Заладил свое. Задержала взгляд на хмуром лице. Мог бы для приличия и полюбезнее быть – для сына же старается. Правда, одно то, что передо мной не мать мальчика, а отец, уже похвально.

Отцы у нас тут редкие гости. Если не сбежал, то много работает, поэтому всё на мамах и бабушках.

– Мария Юрьевна! – сквозь Вешняковых протиснулась заведующая. – Здравствуйте, Максим Леонидович! Ну что, вы уже договорились? Всё в порядке?

Улыбаясь, Галина Петровна переводила взгляд то на меня, то на хмурого типа.

– Мария Юрьевна, я совсем забыла вас предупредить. Нужна ваша помощь.

– Но, Галина Петровна, у меня же нет ни одного «окошка»…

– Ничего, найдем, найдем. Там, кажется, Кузнецовы уезжают в санаторий, поставим вместо них.

Лицо Вешнякова приобрело утомленное выражение: мол, долго еще? Наверное, он был уверен, что его встретят с распростертыми объятиями. К другому он, по всей видимости, не привык.

– Одну минутку, - Галина Петровна подхватила меня под локоть и отвела к столу. Наклонившись ко мне, заговорила вполголоса. Я мельком обернулась. Вешняковым правила приличия были незнакомы. Они так и остались стоять у открытой двери. Только доморощенный Том Сойер задрал голову, разглядывая постер с азбукой.

– Мария Юрьевна, это особенный случай… Я вас прошу. Уделите внимание.

– Но в чем проблема? У меня нет ни диагноза, ничего… - развела я руками.

– Дисграфия. (*дисграфия - это неспособность (или сложность) овладеть письмом при нормальном развитии интеллекта).

Я уставилась в лицо заведующей. Она шутит? И Галина Петровна мой взгляд поняла. Захлопотала, заторопилась, объясняя, что это ее личная просьба.

– С этим справится любой логопед. Не дефектолог, - попыталась всё же отбиться я.

Отбиться не удалось.

– Приходите в пятницу. Проведем тесты и нейропсихологическое обследование, - сказала я выигравшему бой типу.

– Это еще зачем? Он нормальный, - нахмурился Вешняков.

– Это стандартная процедура. Мне нужно понять, насколько серьезна проблема.

– Очень серьезна, - неожиданно вздохнул отец Тёмы. – Я вообще не понимаю, как так можно? Пишет, как курица лапой. Вместо табурет – бутарет. Или малчик. Без мягкого знака.

Проглянула знакомая по всем родителям растерянность, и громила-голкипер на секунды стал обычным человеком. Ага, значит, не совсем истукан. И самое главное, признал проблему, а то мог бы посчитать, что сын просто издевается над всеми и банально не хочет учиться.

Неприязнь, которую вызвал в первое мгновение Максим Леонидович, немного улеглась.

– В десять утра, - я сделала отметку в расписании. – И возьмите для Тёмы сменку.

Вешняков-старший кивнул, неуловимым движением вынул телефон и пробежался большим пальцем по экрану. Затем подтолкнул сына к двери, попрощался и вышел.

Интересно, - подумала я, - он сам будет привозить сына на занятия?

В пятницу я проснулась совершенно разбитой. Всю ночь снились кошмары, куда-то звала мама, я потеряла Аню и никак не могла вызвать такси, потому что открывала не те приложения.

Через силу начала собираться. За окном в чернильной темноте свистел ветер, злился, что никак не найти ни щелочки, чтобы залететь в тепло. Термометр показывал +3. Вот и объяснение беспокойному сну и головной боли – вчера минус, сегодня плюс. Так и скачет туда-сюда погода.

Разбудила Анютку, покормила завтраком и выдала лекарства. Она убежала готовиться к занятию. В школу пока не вернулась, учится дистанционно, но я вижу, как надоело ей сидеть в четырех стенах – ни подружек, ни репетиций, еще и до вечера одна.

Костя ей только звонил и пока ни разу не приехал. Да и к лучшему. Я не представляла себе нашей встречи. Каждый раз при мысли о нем меня начинало колотить от ненависти и гадливости, и все уговоры, что он отец, были бессильны.

В неприятной серой дымке, что не отпускает город до февраля, я добралась до работы. Пока шла от метро, немного взбодрилась, хотя в вагоне клевала носом. Дома, люди, автомобили – всё было размытым и нереальным, словно вот-вот исчезнет. Станет серым и растворится в черно-белом монохроме. И я вместе с ними.

Привычно свернула во дворы, чтобы срезать дорогу и, выйдя из арки, замерла на месте. Прямо передо мной, на ветке шиповника сидел снегирь. Пухлый, с ярко-красной грудкой. Она светилась в серой мгле, как фонарик. Не решаясь пошевелиться, я смотрела на это чудо, и губы сами собой расползались в улыбку.

Снегирь, будто понял, что им любуются – повернулся в одну сторону, в другую, мягко перебрался на соседнюю веточку и попытался оторвать сморщенную ягоду. Мне никак было не уйти, стояла бы и стояла, так хорошо стало на душе.

Ничего, - пробормотала я под нос, когда всё-таки припустила дальше, - скоро весна. Анюта, вроде, хорошо себя чувствует. Грех жаловаться. Костя стучал себя в грудь, что будет Анечку лечить, а сам ни разу не написал, не спросил, что нужно. Да и ладно. Он свой выбор сделал. А мы будем просто жить. Кроме Ани мне никто не нужен. Ну, может быть, когда она совсем поправится, заведем собаку. И будем путешествовать. Свожу ее в Пушкинские горы, Псков, покажу Новгородский Кремль и Выборг. А еще можно на Балтику – в Калининград, например. Для таких поездок не надо быть миллионером.

Замечталась так, что едва расслышала, как заиграл телефон. Нахмурилась, увидев имя заведующей. Вроде, не опаздываю. Если опять насчет своего ненаглядного Максима Леонидовича, то прием в десять. Что еще-то?

– Мария Юрьевна! – голос больно резанул по уху. – Вы в своем уме?! Я понимаю, стресс, горе, но это ни в какие ворота… Немедленно ко мне!

Я пролетела мимо вахты и, даже не зайдя в кабинет, поднялась на второй этаж. Свой голос я услышала сразу. Он раздавался из-за приоткрытой двери. Я вошла, расстегивая на ходу куртку.

Галина Петровна метнулась к двери и повернула защелку. Не говоря ни слова, положила передо мной свой телефон. В этот же момент зазвонил городской, она поморщилась и убавила звук. Телефон не унимался.

– А потому что нечего мне им сказать, - бросила мне в лицо. – Ты уже всё сказала.

Я перевела взгляд на экран и увидела себя. Замученная, с синяками под глазами, я стояла на маминой кухне.

«Как мне всё надоело, как я устала. Когда приходится прятать от всех ненависть к ребенку. Только говорить об этом нельзя. Я не могу, я не хочу, пусть это делает кто-то другой. Какой уродец, зачем он вообще родился? Почему я должна возюкать в его рту ложкой, чтобы вызвать звуки, подтирать слюни и слушать истерики. Он бесперспективен, он овощ».

Ноги подкосились, и я упала на стул.