Глава 14

Антон ничего не замечает. Ни то, как я молча иду за ним. Ни моего напряжения, что я стараюсь скрыть. Он открывает дверь и уходит в спальню переодеваться.

Через час он уходит. Молча. Не хлопая дверью. Он слишком горд для таких жестов. Просто закрывается с тихим щелчком, который звучит громче любого скандала. Он всё ещё злится. Я это чувствую спиной, затылком, каждой клеточкой тела, за годы научившейся считывать его настроение раньше, чем он сам его осознаёт.

Но мне не стыдно.

Я повторяю это себе, -- не стыдно. И прислушиваюсь к тому, как это ощущается внутри. Эхо, от которого все дрожало раньше, уже нет.

Я сорвалась при всех, да. Сказала вслух то, что копила так долго, что оно уже начало менять форму, превращаться во что-то тёмное и тяжёлое, что не выходит наружу само.

Слова вырвались, резкие, настоящие, без красивой обертки, и мне жаль только одного. Что Антон так и не услышал их. Обиделся на форму, даже не добравшись до содержания.

Это его способ, не слышать то, что неудобно.

Вечером я жду его. Сижу на кухне, держу в руках остывший чай и слушаю, как тикают часы. Хочу, чтобы он пришёл. Хочу, чтобы мы, наконец, сели напротив друг друга и поговорили честно, без его каменных стен и моих заглушённых слов, без этой игры, в которую мы оба устали играть.

Но он не приходит. Часы показывают половину двенадцатого, потом полночь. Я засыпаю прямо на диване не раздевшись, свернувшись клубком, со светом на кухне.

Следующие дни Антон работает. Много настолько, чтобы я понимала, что это не случайность и не усталость, а послание. Домой возвращается, когда я уже сплю или делаю вид, что сплю, лёжа в темноте и слушая, как он тихо раздевается в другом конце комнаты, как ставит стакан на полку, как вздыхает.

На звонки отвечает через раз. Голос сухой, выверенный, каждое слово отмерено и выдано ровно в том количестве, в каком необходимо. Не больше. Никогда не больше.

Я понимаю, что он делает. Это его старый, проверенный метод, тишина как наказание, холод как способ поставить меня на место. Раньше это работало безотказно.

Я начинала задыхаться в этом вакууме, перематывать события, искать, где именно ошиблась, и в итоге приходила к нему с извинениями. Просто чтобы снова появилась возможность дышать. Он принимал их с таким видом, будто делал мне одолжение.

Но что-то изменилось. Я сама не могу точно сказать, когда, может, это произошло постепенно, по капле, совсем незаметно. Его молчание больше не разрушает меня. Оно просто есть, как серое небо за окном. Неприятно. Но переживаемо. У меня выработался иммунитет, и он сам его вырастил во мне, год за годом, терпеливо и старательно.

На третий вечер в дверь звонит Оксана.

Она стоит на пороге с пирогом, с курицей, ещё тёплым, завёрнутым в кухонное полотенце в клетку, и улыбается так, будто мы договаривались о вечерних посиделках.

Я не договаривалась. Но отступаю в сторону молча, потому что одиночество сегодня давит особенно плотно и даже её голос лучше, чем тишина.

Она устраивается на табурете, обхватывает чашку ладонями, делает большой глоток, морщится. Горячо. И начинает говорить. Оксана умеет заполнять пространство целиком, словами, смехом, жестами. Обычно это меня утомляет. Сегодня я почти благодарна.

— Ты видела, в городке новенький появился? Такой красавчик! Говорят, его сюда после долгой командировки отправили...

— Нет, не видела, — говорю я.

Голос ровный, безразличный.

— Да я понимаю, тебя такое не интересует, у тебя, у самой горячий мужчина под боком. А для нас, свободных — это отличная новость! Он приходил ко мне на осмотр, у-у-у, скажу я тебе...

И она начинает. Подробно со вкусом, с удовольствием от каждой детали расписывать, какой он, как двигается, как смотрит, какие у него плечи и что за улыбка. Я пью чай мелкими глотками, киваю в нужных местах. Лицо спокойное. Чувства под надежным замком.

Но внутри всё летит вниз. На самое дно.

Я знаю его. Знаю до каждой родинки, до каждого шрама. Вот этот на ребре ладони, тонкий, почти незаметный. Вот тот у ключицы, о котором он никогда не рассказывал, а я не спрашивала. Я знаю, как он смеётся, когда ему по-настоящему смешно. Запрокидывает голову чуть назад и на секунду перестаёт следить за собой.

Знаю его болевые точки. Знаю, как он молчит, когда больно, прячет внутрь себя, как будто замуровывает. Знаю этого человека так, как знают только того, кто однажды был для тебя целым миром, а потом взял и вышел из него. Тихо, без объяснений, оставив дверь приоткрытой.

Я не хочу этого помнить. Я решила не помнить. Но память, она не спрашивает.

Держу чашку двумя руками. Так не видно, что пальцы чуть напряжены.

— Так ты его ещё не видела? Он же в соседнем подъезде живёт! Такого сложно не заметить, даже если муж есть. Глаза-то никуда не делись.

Она смотрит на меня искренне не понимая, как можно было не заметить.

— Было немного не до того в последнее время, — пожимаю плечами. Растерянно, легко. Никакого напряжения.

— А что случилось? — она подаётся вперёд, отставляя чашку в сторону.

— Прохожу лечение по женским вопросам. Поэтому голова занята немного другим.

— О, понимаю, ничего не объясняй. Дети — это святое. Желаю вам удачи и терпения.

Она замолкает на пару минут, будто взвешивает мои слова. Блуждает в своих мыслях. А после, моргнув, снова улыбается мне, и мы возвращаемся к прежнему настроению.

Разговор ни о чем и обо всем сразу течёт дальше. Она спрашивает про мои онлайн-уроки английского, говорит, что ей надо подтянуть язык, и не согласилась бы я заниматься с ней по-соседски. Я соглашаюсь. Почему бы и нет. Времени у меня предостаточно.

Когда за Оксаной закрывается дверь, я долго стою в прихожей, прислонившись спиной к стене. В квартире тихо. Антон не придёт, я это уже знаю, просто знаю, и даже не жду.