Глава 34. Константин.

Константин. Она все знала.

Я выгнал детектива, сунув ему в руку толстый конверт. Он ушел так же безлико, как и появился, а я остался один с этими фотографиями, которые жгли мне сетчатку глаз и ладони, когда я их перебирал.

Александр, инженер-проектировщик. ООО «Базис», харизматичный ублюдок…, и ОНА! Да он же нищеброд в сравнении со мной и он вот так запросто смеет очаровывать, смеет улыбаться моей жене?! Смеет разговаривать с ней так, будто у них есть общие темы, общие шутки. Он что, думает, что может дать ей больше, чем я? Что его нищенская зарплата проектировщика, его потная работа на стройке или в скучном офисе… или где он там пашет от зари до зари, могут сравниться с тем, что есть у нее здесь? С этим домом, с машинами, с положением и моим статусом в обществе?

Но самое гадкое, самое унизительное было в ее глазах на этих фото. В них не было расчета, не было подобострастия, не было той вечной, утомленной покорности, к которой я так привык за семейную жизнь... В них был… вдруг вспыхнувший свет. Обыкновенный человеческий свет… живой интерес к собеседнику и этот свет был не для меня. Он был украден у меня, просто похищен каким-то смазливым, накачанный проходимцем.

Я не помнил, как доехал до дома. Ярость была слепой, белой, густой, она заливала все мысли, оставляя только одно жгучее желание — сломать. Срочно сломать к ебеням эту новую, чужую уверенность в ее глазах и напомнить, кто здесь хозяин.

Она стояла в гостиной, спиной ко мне, рассматривая какую-то дурацкую картину Насти, повешенную на стену. Картина была вся в синих и зеленых тонах, какая-то абстракция, как всегда абсолютно бесполезная мазня.

Я вошел не разуваясь, швырнул с размаху пачку фотографий на стеклянный журнальный столик. Звук был резким, как выстрел.

— Объясни это, Валерия, — отчеканил я. Голос звучал тихо, но в тишине огромной гостиной он прозвучал громче крика. Лера медленно обернулась. Ее равнодушный взгляд упал на фотографии, разлетевшиеся по стеклу. Она не вздрогнула, не побледнела, не испугалась. Ее лицо осталось спокойным, только в уголках губ дрогнула еле заметная улыбка, по лицу пробежала какая-то тень — не страха, а чего-то иного, возможно даже чувство удовлетворения и готовности к случившемуся. — Я жду, — прошипел я, делая шаг вперед. — Кто этот убогий? Этот… Александр? Твой новый тренер по фитнесу? Или спонсор по чему-то еще? Он тебя уже пользует? Говори!

Она посмотрела на меня. Прямо, не опуская глаз, в ее серо-зеленых с поволокой, всегда таких бездонных и податливых, теперь стояла стена… прозрачная, ледяная, оглушительная… — Мы просто общаемся, — сказала она ровно. — Он приятный собеседник. — Приятный собеседник? — я рыкнул, и звук вышел звериным. — В моем доме, на мои деньги ты шикуешь, приводишь в порядок свое тело, чтобы общаться с «приятными собеседниками»? Ты в своем уме?

— Мое тело — это мое тело, Константин, — ответила она и в этой фразе, такой простой, прозвучал такой вызов, что у меня потемнело в глазах. Ее тело? С какого перепуга? Я его содержал, одевал, на эту фигню в спортзале тратились мои деньги!

— Твое? — я засмеялся, коротко и жестко. — Все, что здесь есть — мое. Ты забыла, с чего началась твоя жизнь со мной? Студентка-филологичка с сумкой из дешевого магазина, проживающая в общаге!

Я сделал из тебя женщину, которой можно показываться в приличном обществе! А ты…крутишь шашни у меня за спиной?

Я не договорил, потому что она вдруг улыбнулась. Тонко, холодно. улыбкой, которая резанула больнее, чем крик.

— Женщину? — переспросила она. — Или удобную мебель? Тихая, не пахнет, статусную этикетку носит и в постели не возмущается. Как же тебе удобно изменять на стороне, с такой-то молчаливой женой.

Правда Константин? Кстати, давно хотела тебе сказать, тебя неправильно назвали, в тебе нет постоянства, от слова совсем. Да и никогда не было…Дорогой, признай это и тебе сразу станет легче…

Я не выдержал. Руки сами потянулись к ней, впились пальцами в плечи сквозь тонкую ткань ее блузки. Я встряхнул ее, чувствуя, как хрустят кости, пытаясь пробить эту ледяную броню, вернуть тот страх, ту покорность, что были ей свойственны раньше. — Ты знаешь?! — зарычал я, и мое дыхание, с перегаром от коньяка, видимо ударило ей в лицо, потому что она поморщилась, выгнулась в моих руках.

И тут в ее глазах снова что-то вспыхнуло, но не страх, а… ярость. Такая же первобытная и черная, как моя. Она вырвалась из моей хватки одним резким движением, отшатнулась, ее грудь тяжело вздымалась. — Да, я слышала и видела всё! — выдохнула она, и каждый звук был наполнен таким презрением, что мне захотелось зажать ей рот. – Ты - подлец, изменял мне, я слышала все прямо на свадьбе от Кати! Виола носит твоего ребёнка! Костя, как ты мог!

Мир сузился до точки, до этого тихого, страшного признания, которое повисло в воздухе, как ядовитый газ. Все мои тщательные построения, моя уверенность, что я все контролирую, рухнули в одно мгновение.

Су-ка! Она все ЗНА-ЛА! И все это время молчала, смотрела на меня своими холодными глазами, пока я разыгрывал из себя хозяина положения.

Меня обвели вокруг пальца! Меня, Константина Журавского!

Ярость, смешанная с паническим, животным страхом за свой план, за свою репутацию, вырвалась наружу. Я размахнулся и вмазал кулаком в стену рядом с ее головой. Глухой удар, треск штукатурки, белая пыль посыпалась на пол. — Заткнись, стерва! — проревел я, и мой голос сорвался на визг. — Если хоть слово кому... Клянусь, придушу своими руками! Попробуй только рассказать, особенно этому дурачку, ее жениху Ивану! Сдохнешь раньше, чем успеешь вернуться домой.

Я ждал, что она сожмется. Заплачет. Убежит, но она стояла, выпрямившись и смотрела на меня не мигая. На ее щеку легла белая полоска от штукатурной пыли, но она даже не потерла ее. Ее глаза, огромные, в пол-лица, горели холодным, нечеловеческим огнем. В них не было ни капли страха, только ненависть. И… торжество.

— Угрожать? — тихо спросила она. — Это все, что ты можешь? Бить стены и кричать? Как последний гопник с района. Неудивительно, что тебе нужны были девчонки вроде Виолы — только они могли принять это за силу.

Она повернулась и пошла прочь. Медленно, не оглядываясь. Ее прямая спина, ее тихие шаги по паркету были для меня большим оскорблением, чем любая истерика, матерные слова или истошный крик.

Я задохнулся от ярости, когда увидел тихо закрывшуюся дверь. Да что она о себе возомнила?!