Глава 35. Лера.

Лера. Ультиматум от Кости.

Тишина в доме после той сцены была звонкой и ломкой, как тонкий лед над черной водой в реке. Я ходила по комнатам, и каждый звук, будь то скрип паркета или гул холодильника, отдавался в висках пульсирующей болью от тревоги.

Я знала, что это затишье перед бурей. Константин не прощал таких ударов по своему самолюбию, не прощал осведомленности и уж тем более этого холодного, презрительного спокойствия, которое мне удалось сохранить при разговоре с ним.

Он должен был ответить, восстановить контроль и вернуть мой страх.

И он пришел...

Нет, не ночью и не украдкой, а на следующий день, под вечер, когда сквозь высокие окна гостиной лился косой, пыльный луч заходящего солнца, окрашивая все в багровые, болезненные тона. Я сидела в кресле, укутавшись в плед, поджав под себя ноги, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами.

Настя была у подруги, я настояла, чтобы она осталась там с ночевкой, смутно предчувствуя грозу и правильно сделала…

Дверь в гостиную не распахнулась, ее почти вырвало с петель его яростью. Он вошел, не снимая пальто, с лицом, искаженным такой бешеной ненавистью, что воздух в комнате стал густым и едким. От него несло перегаром и потом, дорогим коньяком, чужим женским парфюмом и звериным страхом, который он пытался задавить гневом.

Он даже не поздоровался. Просто швырнул на стеклянный журнальный столик передо мной папку. Она ударилась с резким шлепком, и из нее высыпались новые фотографии, много фотографий. Мы с Александром в кафе, мы улыбаемся. Он придерживает мне дверь. Мы стоим у тренажеров. Кадры безобидного, человеческого общения теперь выглядели пошлым компроматом.

— Ну что, шлюха? — его голос был низким, хриплым, будто его горло засыпали битым стеклом. — Продолжаешь развлекаться? На мои деньги привела себя в порядок, чтобы на шею повиснуть какому-то голодранцу? Инженеришке? — Он фыркнул, и звук был полон такого глумливого презрения, что меня передернуло. — «Базис»! Ха! Я эту контору, как щенка, на субподряды буду скоро брать! Он у меня, как последний чернорабочий, по моим объектам теперь будет ползать!

Я молча смотрела на фотографии, не на него. Внутри, прямо в солнечном сплетении все сжалось в тугой, болезненный комок.

Страх. Древний, животный страх перед этой мужской грубой силой, перед этим неконтролируемым гневом мужа, сковал тело, но поверх страха поднималось что-то иное — яростное, горькое возмущение.

Он посмел следить. Посмел нанять кого-то, чтобы шпионить за моей жизнью. Он вывернул наизнанку те редкие минуты покоя и простого человеческого тепла, что у меня были.

— Он просто друг, Костя, я тебе говорила, — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, не дрогнул, но он прозвучал плоским, безжизненным, как будто это говорил кто-то другой, а не я.

— ДРУГ? — он взревел, делая шаг ко мне. Его тень накрыла меня, и я почувствовала исходящий от него жар. — У тебя, блядь, нет друзей! У тебя есть Я! Твоя семья! Твой статус! Все, что у тебя есть — это Я! Ты — моя жена! Моя собственность! Понимаешь, мразь? Моя!

Каждое слово было плевком в лицо. «Собственность». Вот оно оказывается как… Вот суть всей нашей семейной жизни. Я была не человеком, не спутницей, не когда-то любимой женщиной. Я была вещью в его коллекции. Дорогой, выгодной вложенной инвестицией, которая вдруг начала вести себя неподобающе.

— Немедленно порви с этим нищебродом, — прошипел он, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах коньяка и его слюны. — Слышишь? Сегодня же. Позвони и скажи, чтобы он больше не смел даже смотреть в твою сторону. Или… — он выпрямился, и в его глазах вспыхнуло наслаждение от предстоящей угрозы. — Или он останется без работы, поняла меня?

Я судорожно сглотнула, а он продолжил свою тиражу, наступая на меня. — Да я одним звонком сделаю так, что его «Базис» вышвырнут как щенка из всех крупных сделок и не только оттуда. В этом городе он больше не найдет работу даже дворником. А ты… — он медленно провел пальцем по воздуху, вдоль моего лица, не касаясь. — А ты останешься без дочери. Я представлю в суде такие доказательства твоей неадекватности, твоих измен, что Настю у тебя отнимут, а потом я уничтожу тебя в суде так, что ты останешься ни с чем. Без копейки. Без крыши над головой. Будешь под мостами ночевать, где тебе и место, шалава!

Его слова висели в воздухе, тяжелые, ядовитые. Угрозы были не пустыми. Он мог это сделать. Его связи, его деньги, его цинизм. Отнять Настю…до ее совершеннолетия еще полгода… Эта мысль пронзила страхом, как раскаленная игла, оставив после себя обжигающую, чистую ярость. Не за себя. За нее. За мою девочку.

И что-то во мне щелкнуло. Сломалась последняя цепь, последняя нить, которая еще как-то связывала меня с этим человеком, с этим браком. Страх никуда не делся, он бился в груди аритмичной дробью, но его перекрыло что-то большее. Отвращение и презрение, такое глубокое и всепоглощающее, что оно вырвалось наружу не криком, а… смехом.

Коротким, резким, почти истеричным смешком. Я закинула голову и рассмеялась ему прямо в лицо. В его глазах отразилось чистейшее недоумение, а затем бешеная ярость.

— Попробуй, — выдохнула я, перестав смеяться. Голос был тихим, но каждое слово я отчеканила, как гвоздь. — Попробуй отнять у меня дочь. Попробуй оставить меня ни с чем, только давай начнем уже эту войну, Константин. И посмотрим, кто кого уничтожит. У тебя, дорогой, не только любовницы беременеют. Твои схемы… они тоже носят. И носят такое, что тебе мало не покажется, если я вытащу наружу все то, что я знаю.

Я видела, как он побледнел, как в его налитых кровью глазах мелькнул тот самый страх, который я хотела увидеть. Страх разоблачения. Страх за свое настоящее детище…свой грязный бизнес.

— Ты… ты, блядь, угрожаешь мне? — он прошипел, и его рука взметнулась.

Я не успела отпрянуть. Удар был стремительным, тяжелым, по щеке. Голова отдернулась, в ушах зазвенело, во рту появился вкус крови — я прикусила губу. Боль была яркой, ослепляющей. Но она… прояснила сознание. Стряхнула последние сомнения.

— Я не угрожаю, — протерла я губу тыльной стороной ладони, глядя на кровь. — Я информирую. Ты начал войну не тогда, когда переспал с Виолой. Ты начал ее сейчас. Этими угрозами. И ты ее проиграешь. Запомни этот момент…

С этими словами я развернулась, чтобы уйти. Нет! Не побежать! Уйти, но он был быстрее. Его руки вцепились в меня, швырнули на диван. Вес его тела обрушился на меня, придавив, лишив воздуха. Его дыхание, пьяное, злое, било в лицо.

— Никуда ты не уйдешь! Никогда! — он рычал, его пальцы рвали воротник моей блузки. — Ты моя! Понимаешь? Моя! Я сейчас докажу тебе, старой дуре, кто здесь хозяин!