Глава 8. Лера.

Лера.

Следующие дни я начала новую жизнь. Это было неожиданно приятно, выстраивать свою жизнь по четкому и одновременно тайному плану.

Вставая утром, я первым делом делала гимнастику, а после шла в душ, обливалась сначала горячей, потом теплой, а в конце… ледяной водой. Душа моя ликовала, а тело становилось подтянутым и моложавым. Я чувствовала себя максимум на двадцать восемь, какие такие " скоро тебе сорок лет"

На эти закаливающие процедуры, как я их назвала про себя, сподвигла меня Настена.

Она уже давно окуналась в прорубь и смеялась над моими теплыми носками, которые я надевала стоило лишь листьям начать желтеть и когда температура осенью опускалась чуть ниже десяти градусов по Цельсию.

«Мам, ну что ты в самом деле, это по началу только кажется, что холодно, ты удивишься как ты быстро привыкнешь», — советовала мне дочка.

М-да, но поначалу это были острые и непередаваемые ощущения, до колких как иголочки мурашек по коже.

Мне так нравилось вносить изменения в свою некогда размеренную жизнь домохозяйки! А одобряемая младшей дочерью, я стала двигаться дальше, чувствуя себя, ну как минимум, отважным героем. Я зарегистрировалась на нескольких платформах для репетиторов, составила объявление, после чего записалась на онлайн-курсы по современной литературе. Я тратила на это утренние часы, пока Костя был на работе, но главное оружие я готовила в остальное время, после обеда и и ближе к вечеру.

За завтраком я была абсолютно невозмутима. Улыбалась, спрашивала о его планах на день, но, когда он отвечал, я просто смотрела на него, не отводя взгляда. Очень долгим, пристальным изучающим взглядом, словно видела его впервые. Сначала он не замечал, потом начал ерзать.

Вчера он резко спросил: «Что ты уставилась? У меня на лице что-то есть?»

— Нет, ничего, — ответила я, откусывая тост. — Просто думаю.

— О чем? — последовал немедленный, почти нервный вопрос.

— О многом, — я улыбнулась и перевела взгляд на Настю. — Доченька, как твоя новая картина? Покажешь мне после завтрака?

— Конечно, мама, — Настя просияла, в ее зеленых глазах тут же зажглись искорки восторга.

Мы с Настей стали проводить вместе больше времени. Я просила ее совета по поводу моих учебных планов, мы вместе ходили в книжные, на выставки. Мы создали свое маленькое поле, куда доступ Кости и Кати был ограничен. Он видел наши с ней смеющиеся спины, наши шепоты на кухне, наши совместные вечера за просмотром фильмов, на которые его уже не звали. Он был исключен из этого альянса.

И это его немного бесило. Константин вдруг стал резок с Катей, которая, чувствуя его нервозность, сама становилась как натянутая струна.

— Пап, а можно я на недельку в Лондон махну? С Виолой, она сейчас свободна... — начала она как-то за ужином.

— Нет! — отрезал Костя так резко, что все вздрогнули. — Сиди дома и учись, а то сессию завалишь, а мне платить за твои хвосты… Надоели уже с этими путешествиями!

Катя откинулась на спинку стула с обиженным видом.

— Что с тобой? Ты сам всегда говорил, что нужно мир смотреть!

— Я сказал нет! Ты не поняла? — он ударил ладонью по столу, и на нем жалобно зазвенела посуда. — Тема закрыта!

В наступившей тишине я медленно подняла на него взгляд. Не упрекая, не удивляясь. Просто смотрела. С холодным, безмолвным интересом энтомолога, наблюдающего за редким жуком.

Он встретил мой взгляд, и что-то в нем дрогнуло. Он отвернулся, встал из-за стола, бормоча что-то о срочном звонке.

Я посмотрела на его нетронутую тарелку. Надо же, аппетит пропал. Отлично.

Позже, проходя мимо его кабинета, я услышала, как он говорит по телефону. Голос был сдавленным и злым.

— ...Нет, не сейчас. Нельзя. Позже. Не дави на меня, черт возьми! Я разберусь!

Он говорил с Виолой? Или может быть с Еленой. Да, собственно, это было неважно. Важно было то, что он терял самообладание и контроль. Его уверенная, сытая жизнь дала первую трещину. И эту трещину пробила не громкая сцена, не истерика, не угрозы. Ее пробило мое молчание. Мои спокойные глаза. Мои безобидные, на первый взгляд, фразы.

Он чувствовал, что почва уходит из-под ног, но не понимал, куда смотреть. Он ждал атаки в лоб, а я вела подкоп.

Война только началась. И мое оружие — тишина, знание и безграничное, выстраданное терпение. Я дам ему достаточно веревки, чтобы он повесился на ней сам. И буду молча наблюдать за этим, с тем самым изучающим взглядом, который сводит его с ума.

И самое главное — это то, что я больше не боялась. Внутри меня росла холодная, неумолимая сила. Сила женщины, которой нечего больше терять. Сила матери, защищающей свое дитя, я добилась что после моего замечания, Костя больше не трогал Настю и ее картины.

Во мне росла сила жены, которая наконец-то открыла глаза и увидела своего мужа таким, какой он есть… не титана, а испуганного, циничного человека, чья империя построена на зыбком песке.

И этот песок начинал потихонечку осыпаться. Я медленно поднялась из-за стола. Настя уже ушла в свою комнату, Катя, хлопнув дверью, отбыла в университет по своим делам. Мы остались с ним одни в столовой, залитой мягким светом люстры, которая вдруг стала напоминать мне прожектор на допросе.

— Я пойду, — сказала я тихо. — Проверю домашние задания у будущих учеников. Нужно начинать зарабатывать на свою независимость.

Он сидел, уставившись в пустой бокал. Его пальцы нервно барабанили по столу. — Не завидуй тем, у кого, как тебе кажется, нет секретов, — вдруг сказал он, не глядя на меня. — У каждого они есть. Даже у тебя с виду такой тихони.

Это была слабая попытка контратаки. Перевести стрелки. Сделать нас «одинаковыми».

Я остановилась в дверном проеме, положив руку на косяк. Повинуясь внезапному импульсу, я обернулась. На моем лице играла та же загадочная, легкая улыбка, что сводила его с ума все эти дни.

— Не беспокойся, дорогой, — произнесла я с почти что с нежностью.

— Я прекрасно помню, чему ты меня учил все эти годы.

— И чему же? — Константин осекся. — Что главное в бизнесе, как и в жизни? — я выдержала паузу. — Правильно оценивать риски и помнить, что самые громкие скандалы начинаются с одного-единственного, вовремя поданного голоса.

Я снова выдержала паузу, дав словам повиснуть в воздухе, наполненным запахом дорогого кофе и дорогостоящей лжи.

— Спокойной ночи, мой учитель. Сладких снов, дорогой.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из комнаты, оставив его одного с гулкой тишиной и внезапно навалившейся тяжестью того самого риска, о котором он, казалось бы, знал все, но который теперь обрел для него новое, жуткое и абсолютно конкретное лицо. Мое.