Глава 41

Вера

Матвей замирает. Его пальцы разжимаются на моём горле. Я делаю судорожный вдох. Горло горит огнём, лёгкие наполняются воздухом со свистом. Отступаю, прижимаю ладонь к шее и чувствую, как пульсируют следы от его пальцев. Я поворачиваю голову и вижу его.

В дверях стоит мой сын. Куртка расстёгнута, капюшон сбит набок. Он тяжело дышит, будто бежал всю дорогу. Его взгляд мечется от меня к отцу, от отца к разгромленному кабинету.

— Так-так, — Матвей поправляет воротник рубашки, расправляет плечи. — Дима. Не ожидал, что ты приедешь сегодня. А мы тут с твоей мамой общаемся… у нас небольшое недопонимание произошло, да, Вер?

Матвей делает шаг в мою сторону, но Дима резко влетает в кабинет, выставляет руку и отталкивает его. Толчок получается настолько сильный, что Матвей отшатывается и еле успевает ухватиться за край стола.

— Не подходи к ней, — цедит Дима сквозь зубы.— Это по твоему общение?

Матвей смотрит на него секунду. Потом начинает смеяться. Громко, зло, с надрывом. Смех разносится по разгромленному кабинету, отражается от стен.

— Какие вы все… нервные, — выдыхает он, качая головой. — Да что там, нервные. Обидчивые, истеричные. И вообще, Дим, не лезь. Не пытайся лезть во взрослые разговоры. Ты ещё ничего не понимаешь.

— А что тут по-твоему понимать? — Дима оглядывает комнату. Бумаги, разбитый ноутбук, перевёрнутые ящики. Потом его взгляд падает на меня, на мою шею, которую я тру ладонью, пытаясь скрыть красные полосы. Его глаза расширяются, ноздри раздуваются. — Ты… ты душил маму.

— Мы с мамой просто разговаривали.

— Ты считаешь это разговором?

— Я считаю, что ты лезешь в дела, которые выше твоего понимания, — Матвей делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его голос становится тихим, вкрадчивым. — Потом поговорим. По-мужски. А сейчас не лезь, парень.

Он подходит почти вплотную к Диме. Нависает над ним. Наклоняется к самому уху, и я слышу его шёпот.

— Это не то, о чём ты подумал. И не то, что твоя мама тебе расскажет. Запомни это.

Дима не отводит от него своего взгляда. Смотрит прямо в глаза отцу, и я вижу, как дрожит его подбородок от злости. Но он не отступает.

— Я видел то, что видел, — цедит он сквозь зубы. — И мне не нужны твои объяснения.

Матвей выпрямляется. Переводит взгляд на меня. В его глазах читается холодная, расчётливая ярость. Он смотрит в упор, и каждое слово бьёт точно в цель.

— Вера, — говорит он тихо. — Не смей пудрить мозги моему сыну. Не впутывай детей в наши разборки. Это последнее предупреждение.

Я молчу. Горло саднит, слова застревают где-то в груди.

Он усмехается, отряхивает рукав. Наклоняется, деловито поднимает с пола сумку, будто ничего не случилось. Окидывает комнату последним взглядом.

— Ладно, — бросает он, направляясь к выходу, но в дверях оборачивается. — Дима, мы ещё поговорим. Когда ты остынешь.

Дверь хлопает. Так сильно, что стены дрожат.

Я стою, привалившись к стене. Пальцы трясутся, ноги подкашиваются. Дима медленно поворачивается ко мне.

— Мам, — голос срывается. — Что он с тобой сделал? Что вообще происходит?

Я смотрю на него.

— Пошли на кухню, — шепчу я. — Разговор будет долгим.

Он кивает.

Мы идём на кухню. Дима впереди, я за ним. В коридоре он останавливается, пропускает меня вперед, а сам закрывает дверь. Щелчок замка звучит слишком громко в тишине квартиры.

Я сажусь на стул. Руки всё ещё дрожат. Дима не садится. Он стоит напротив, опираясь руками о столешницу. Смотрит на меня. Тяжело, пристально.

— Мам, — голос глухой, сдавленный. — Ну-ка, покажи.

— Что показать?

— Шею.

Я медленно убираю ворот кофты. Не хотелось бы мне, чтобы он видел эти красные полосы, но уже поздно.

Дима делает шаг ко мне. Наклоняется. Рассматривает. Я чувствую, как его дыхание становится тяжелее.

— Боже, мам, — шепчет он. — У тебя синяки будут. Он же… он же душил тебя по-настоящему. Что произошло? Почему он слетел с катушек? Что вообще творилось в его кабинете? Почему там такой погром, мам?

— Всё уже прошло, — говорю я тихо. — Все нормально.

— Нормально? — он выпрямляется, отходит к окну. Бьёт кулаком по подоконнику. Не сильно, но я слышу глухой звук. — Он поднял на тебя руку, мам. Он схватил тебя за горло. Как после этого он вообще может называть себя мужиком? — цедит он сквозь зубы. — А ещё учил меня на него равняться. Говорил: “Сын, ты должен быть сильным, как я. Держать удар, добиваться своего”. А сам…, — он замолкает. Сглатывает.

— Дима…

— Нет, мам, — он поворачивается ко мне. Глаза блестят. — Я столько лет смотрел на него. Равнялся. Думал, он пример. А он… он просто трус, который бьёт того, кто слабее. Потому что с равными он не справится.

Он тяжело вздыхает. Садится на стул напротив. Опускает голову, проводит ладонями по лицу.

— Приехал называется домой, — бормочет он. — Хотел сюрприз сделать, а тут такое…

— Дим, — я смотрю на него. — Ты же на сборах должен быть. Как ты здесь оказался?

Он поднимает голову. Устало смотрит на меня.

— Отпустили на выходные. Три дня дали. Я…, — он горько усмехается. — Хотел вас порадовать. Думал, приеду, Аня завизжит, ты улыбнёшься. Сюрприз, блин.

Он замолкает на секунду.

— Вот и устроили сюрприз. Только не я, а мне.

— Прости, — шепчу я.

— Тебе не за что извиняться, — жёстко говорит он. — Это он пусть просит прощения.

Дима подаётся вперёд, опирается локтями на стол.

— Мам, — шепчет он. — Он раньше поднимал на тебя руку?

— Нет, — честно отвечаю я. — Никогда. Такое впервые.

— Впервые, — эхом отзывается он. — Тогда, может, ты мне объяснишь, что случилось? Почему он слетел с катушек?

— Послушай, — я выпрямляюсь, стараюсь, чтобы голос звучал твёрже. — Ты уже взрослый, и ты имеешь право знать правду. Всю правду. Какой бы она ни была.

— О чем ты говоришь? — Дима поднимает на меня глаза. — Какую правду я должен знать?

— Я расскажу тебе всё, — говорю я. — С самого начала. А ты… ты просто слушай. Не перебивай. А потом задашь вопросы.

Он молча кивает.

Я делаю глубокий вдох и начинаю говорить.