Глава 11

Тяжёлый, бесконечный день в офисе прошёл в сплошном тумане. Я машинально подписывал бумаги, кивал на доклады менеджеров, отдавал распоряжения, но мозг отказывался работать. В голове без конца крутилися вопрос: «Что делать дальше?» Перед глазами всё ещё стояло Викино лицо, искажённое не болью. И её шёпот, который резал по живому:  «Ты купил меня! Как вещь!»

Решение созрело твёрдое, выстраданное, как клятва, данная самому себе в бессонную ночь. Никакого ребёнка. Никакой сделки с дьяволом. Сегодня ночью, глядя в потолок, я окончательно понял, что не смогу отдать своего ребёнка этому старому упырю.

Я найду другой способ. Перезаложу всё, что есть, выйду на теневых инвесторов, объявлю ему войну, наконец. И уж тем более не буду держать Вику рядом с собой насильно. Не хочу девчонке жизнь ломать дальше. Этот проклятый брак нужно расторгнуть. Немедленно. А её… её нужно не просто отпустить. Ей нужно обеспечить безопасность. Дать ей такие деньги и такую юридическую защиту, чтобы этот подонок никогда не смог до неё дотянуться. Это было единственное, что хоть отдалённо напоминало искупление.

Перед тем как ехать домой, я заехал к ювелиру. Забрал массивное кольцо с бриллиантами, что заказывал для Арины, кажется, в другой жизни. Сунул коробку в карман пальто. Вике оно сейчас было нужнее. Это была жалкая попытка откупиться, хотя понимал – некоторые долги деньгами не вернуть.

Дом встретил меня ледяным, гробовым молчанием. Даже воздух в холле казался спёртым и тяжёлым. Горничная, встретившая меня, говорила шёпотом, словно в доме кто-то умер.

– Виктория Владимировна… Она никуда не выходила. И из комнаты тоже. И не звала никого, – доложила она, избегая моего взгляда.

Что-то холодное и острое кольнуло меня под сердце. Я знал, что найду её там.

Дверь в её спальню была приоткрыта. Я толкнул её. В комнате было темно. Густая, почти осязаемая темнота, нарушаемая лишь узкой полоской закатного света, пробивающейся под шторами.

Сначала я не увидел её. Потом заметил. Маленький, сгорбленный силуэт на полу, в самом дальнем углу, за кроватью. Она сидела на ковре, спиной к кровати, обхватив колени руками, и казалась таким хрупким, беспомощным существом, что у меня перехватило дыхание.

– Вика? – тихо позвал я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине.

Она не отреагировала. Не дрогнул ни один мускул. Казалось, она даже не дышит.

Я медленно, словно подходя к пугливому животному, пересёк комнату и опустился на ковёр рядом с ней. От неё исходило полное безразличие ко всему на свете. Меня сковало. Слова, которые я повторял всю дорогу, застряли в горле колючим, бесполезным комом.

Как начать? С чего? С «прости»? С «я был слепым, чёрствым ослом»?

Я смотрел на её профиль, освещённый той единственной полоской света. На её неподвижное лицо, на тёмные круги под глазами. И с болезненной ясностью понял: вчера, после того как я своим признанием добил её окончательно, я должен был остаться. Должен был сидеть вот так же на этом полу и молчать с ней рядом. А я уехал. К Арине. Искал утешения в тёплом, простом теле, в лёгкости, которая меня не осуждала.

– Слушай, Вик, – начал я, голос прозвучал непривычно хрипло и тихо. – Я всё обдумал. Всю ночь. Этого… ребёнка. Не будет. Никакого наследника для него. – Я сделал паузу, пытаясь уловить, изменилось ли её настроение. – Я найду другой способ решить вопрос с акциями. Любой ценой.

Я замолчал, ждал хоть какой-то реакции. Какой-нибудь. Хоть вспышку гнева. Ничего. Только тишина, давящая на уши.

– И… этот брак. Мы его расторгнем. Ты будешь свободна, Вика. Я дам тебе отдельную квартиру, счёт, на который он не будет иметь никакого доступа. Охранников, юристов, если понадобятся. Чтобы ты была в безопасности. Чтобы он никогда не смог до тебя дотянуться. Это… это меньшее, что я могу сделать.

Я выдохнул, ожидая хоть капли облегчения, но его не было. Была только тяжёлая, всепоглощающая тишина, в которой я слышал, как стучала кровь в висках.

Вика медленно повернула ко мне лицо. Глаза были пустыми, бездонными, как два тёмных омута. В них не было ни радости, ни надежды, ни даже привычной уже ненависти. Одно сплошное ничего.

– Хорошо, – тихо, без всякой интонации, сказала она.

Одно-единственное слово. Плоское, безжизненное, пустое. И оно обожгло меня изнутри сильнее, чем любая истерика или обвинение.

Внутри зашевелилось что-то слепое и глупое. Детская обида. Я ведь… я ведь принял такое решение! Я пошёл против своей природы, против своего жестокого прагматизма, против, в конце концов, своих бизнес-интересов! Я ждал… не знаю, чего я ждал. Слёз облегчения? Слабого, дрожащего намёка на улыбку? А получил это ледяное, мёртвое, покорное «хорошо». Как будто я просто сообщил о смене графика уборки.

Не думая, почти на автомате, движимым внезапным порывом, я потянулся к ней. Обнял. Она напряглась вся, стала деревянной и негнущейся в моих объятиях, но не оттолкнула сразу. Я притянул её к себе, прижал к груди, чувствуя, как хрупки её плечи, как чётко проступают позвонки под тонкой тканью пижамы. Она казалась совсем невесомой.

– Прости меня, – прошептал я ей в волосы, и это были, наверное, самые искренние слова, произнесённые мной за последние годы. – Я реально не знал. Я думал… я был уверен, ты в курсе всего. Я не хотел… Я не хотел тебе такого зла.

Она не ответила. Но её лоб упёрся в мою грудь, и я почувствовал, как моей под рукой вздрогнули её плечи. Она плакала. Совершенно беззвучно. Без всхлипов, без судорожных вздохов, без дрожи в плечах. Просто тихие, бесконечные слёзы абсолютного отчаяния, которые я и вызвал.

И это молчаливое, беззвучное горе было в тысячу раз страшнее любого крика. Я гладил её по волосам, по спине, пытаясь успокоить, понимая всей душой, что уже ничего не исправить. Что моё запоздалое рыцарство, мои щедрые подачки свободы и денег – ничто. Я сломал что-то очень важное, самое главное внутри неё, и никакие богатства мира не смогут это починить.