Глава 15

Папа всегда говорил, что за всё в жизни приходится платить. Расплата за этот ослепительный день настигла меня вечером.

Сначала я ничего не чувствовала. Только лёгкое, приятное тепло, разлитое по коже, будто после горячей ванны. Мы вернулись с яхты усталые, переполненные впечатлениями, пахнущие морем и ветром. Я ещё смеялась, вспоминая, как мы дурачились в воде.

Но уже в лифте, поднимаясь в номер, я заметила в зеркале розовый оттенок на своих плечах.

«Ничего страшного, — подумала я. — Просто загар».

К вечеру «просто загар» превратился в нечто чудовищное. Я стояла перед зеркалом в ванной комнате своего роскошного номера и с ужасом наблюдала, как белая, почти фарфоровая кожа, которой так гордилась мама, предательски менялась. Сначала она стала алой. Потом густо-розовой. А сейчас она пылала ровным, однородным, нестерпимо-красным огнём. Я напоминала не человека, а того самого рака, которого бросают в кипяток.

Я осторожно, кончиками пальцев, дотронулась до плеча. Кожа ответила мгновенной, жгучей болью, будто её коснулись раскалённым утюгом. Я взвизгнула и отдёрнула руку. Даже лёгкая ткань халата причиняла адские страдания, каждое движение отзывалось огнём по всей спине, плечам, декольте.

Я была вся в огне. Буквально.

Со стороны зрелище, наверное, было комичным. Я стояла посреди ванной, раскинув руки в стороны, как пугало, боясь пошевелиться, чтобы не усилить и без того невыносимое жжение.

Неожиданно в дверь между номерами постучали.

— Вика? Ты там? — раздался голос Максима. — Всё в порядке?

У меня перехватило дыхание. Блин. Только не сейчас. Я не хотела, чтобы он видел меня такой — жалкой, красной, как варёный рак.

— Да! — отозвалась я. — Всё хорошо! Я просто… в ванной!

Наступила пауза. Я замерла, прислушиваясь, представляя, как он стоит по ту сторону двери.

— Ты уверена? — его голос прозвучал немного обеспокоенно. — Голос у тебя странный.

— Я уверена! — почти взмолилась я. — Просто… устала. Ложусь спать.

Ещё одна пауза, более протяжная и тяжёлая. Я чувствовала, что он стоит за дверью, каким-то шестым чувством.

— Вика, открой дверь, — сказал он уже твёрже.

— Не могу, — прошептала я.

— Виктория, открой дверь. Сейчас же, — в его голосе зазвучали стальные нотки, те самые, что заставляли меня сжиматься от страха. Но сейчас они вызвали лишь новую волну отчаяния.

Я медленно, двигаясь, как робот, чтобы не раздражать кожу, повернула ключ в замке и отступила назад.

Дверь открылась. Он стоял на пороге, и его лицо сначала выражало лёгкое раздражение, которое почти мгновенно сменилось шоком. Его глаза расширились, брови уползли вверх. Он молча смотрел на меня, на мою алеющую кожу, на моё алеющее лицо.

— Боже мой, — тихо выдохнул он. — Вика…

Он переступил порог, медленно приближаясь ко мне, как к пугливому животному. Его пальцы осторожно, почти не касаясь, повели по воздуху в сантиметре от моего плеча.

— Это… это солнечный ожог? — спросил он, и в его голосе было что-то новое — растерянность и какая-то неподдельная… забота?

Я могла только кивнуть, сжимая губы, чтобы не расплакаться.

— Почему ты ничего не сказала? Надо было мазаться кремом! — в его тоне снова появилось привычное раздражение, но теперь оно было смешано с чем-то другим.

— Я не думала, что так будет, — прошептала я. — Я же в воде была.

Он тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Господи, ну ты и… — он недоговорил, сдержавшись. — Ладно. Ложись.

Он развернулся и вышел из ванной. Я осталась стоять, не понимая, что происходит. Через минуту он вернулся с какими-то баночками и бутыльками в руках.

— Раздевайся и ложись на живот, — скомандовал он уже более мягко, но всё так же не оставляя пространства для возражений.

Я замерла в ужасе. Раздеваться? Перед ним? В таком виде?

— Максим, нет… я…

— Вика, либо ты сейчас же ложишься и даёшь мне тебя намазать, либо я вызываю врача из отеля, и он делает это при мне. Выбирай, — его голос не допускал возражений.

Мне стало ещё жарче. Мысль о том, что какой-то незнакомый мужчина будет видеть меня в таком виде, была ещё хуже. Сжав зубы, я медленно, преодолевая стыд и боль, стянула с себя халат и улеглась на прохладную шелковую простыню лицом вниз, стараясь уткнуться в подушку поглубже. Я чувствовала, как по моей спине ползёт ледяной ужас от осознания своей уязвимости.

Я зажмурилась, ожидая его прикосновений.

Но его пальцы оказались на удивление нежными. Он набрал на ладонь густую, прохладную мазь и начал осторожно, медленными круговыми движениями втирать её в мою обожжённую кожу. От каждого прикосновения я вздрагивала, но это была не только боль. Это было дикое, невыносимое облегчение. Прохладная мазь гасила пожар, принося блаженное успокоение.

Он молчал, сосредоточенно работая. Его дыхание было ровным. Он обработал спину, плечи, перешёл на руки, потом осторожно попросил меня перевернуться. Я, покорная, как ребёнок, повиновалась, прикрывая грудь руками, но он, не говоря ни слова, аккуратно отодвинул мои пальцы и продолжил свою работу, избегая смотреть мне в глаза, полностью сосредоточившись на «операции».

Когда он закончил, я лежала, вся измазанная белой мазью, но адское жжение наконец-то отступило, сменившись лёгкой прохладой. Я чувствовала себя абсолютно разбитой и… благодарной.

Он встал, отнёс мазь в ванную, вернулся с бутылкой воды и таблеткой.

— Обезболивающее, — коротко сказал он, подавая мне. — Выпей. Ночью будет хуже.

Я молча приняла таблетку, запила водой. Он постоял ещё мгновение, глядя на меня, на свою работу, потом тяжело вздохнул.

— Спи. Если что, я рядом. Дверь открыта.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, но не закрыв её наглухо. Я осталась лежать в полутьме.

За один день счастья — ночь боли. Папа, как всегда, оказался прав.