Глава 16

Тяжёлый, липкий кошмар сдавил грудь, не давая дышать. Мне снилось, что я бегу по бесконечному пляжу с раскалённым докрасна песком, а с неба льётся не солнечный свет, а струи жидкого огня. Они стекают по моим рукам, плечам, спине, оставляя за собой полосы обугленной, пышущей жаром кожи. Я задыхаюсь от раскалённого воздуха и дыма, пытаюсь закричать, позвать на помощь, но из пересохшего горла вырывается лишь беззвучный хрип, который тонет в треске пожирающего меня пламени.

Я проснулась с резким, судорожным вздохом, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть из груди. В роскошном номере было темно и тихо, моя кожа пылала, будто тот самый адский огонь из сна перешёл со мной в реальность. Сухость во рту была невыносимой, горло саднило. Я осторожно поднялась с кровати. Каждое движение отзывалось тупой болью – обожжённая кожа натягивалась и горела немилосердным огнём.

Я доплелась до мини-бара, налила воды. Стакан был чуть прохладным, и я на мгновение прижала его к пылающей щеке, потом жадно отпила воды, но внутри всё равно полыхало. Я стояла посреди огромного, тёмного номера, в белых разводах мази и чувствовала себя абсолютно одинокой и потерянной.

И в этот момент дверь в смежный номер тихо, почти неслышно приоткрылась. В узкой щели возник знакомый, тёмный силуэт Максима.

– Ты не спишь? – его голос прозвучал хрипловато со сна. – Что-то случилось?

– Жарко, – ответила тихо. – Всё горит.

Он вошёл, мягко ступая босыми ногами по полу. Без майки, лишь в тёмных спортивных штанах. В слабом серебристом свете, падавшем из окна, его тело казалось монолитным, будто высеченным из камня. Он подошёл ко мне совсем близко, и я почувствовала исходящую от него желанную прохладу недавнего сна.

– Дай руку, – тихо, почти шёпотом, сказал он.

Я покорно протянула ему руку. Его длинные пальцы, на удивление нежные, осторожно обхватили моё запястье, и я почувствовала лёгкий, прохладный пульс на его запястье.

– Вся горишь, – констатировал он, и в его низком голосе снова прозвучала та самая, неподдельная обеспокоенность, что и вечером. Или я снова выдавала желаемое за действительное.

Он поднял руку и приложил ладонь к моему лбу. Его кожа была удивительно прохладной, почти холодной. Я невольно прикрыла глаза. Это было так невыразимо хорошо, что я готова была приложить и вторую его руку, чтобы он охладил меня.

– Иди, ляг, – его голос прозвучал мягко, но с той самой стальной ноткой, что не оставляла пространства для возражений. – Я тебя ещё раз намажу. Должно помочь.

На этот раз я не сопротивлялась. Не было сил ни на стыд, ни на возражения, ни на защиту своего достоинства. Я покорно, как послушная кукла, поплелась назад к кровати и улеглась на живот, чувствуя, как прохладная шелковая простыня больно прилипает к воспалённой коже.

Он снова принялся осторожно наносить мазь. Его движения были выверенными, сосредоточенными и удивительно нежными. Он не говорил ни слова. Только его ровное, глубокое дыхание и тихий, шелестящий звук мази, втираемой в кожу, нарушали тишину в комнате. Я лежала с закрытыми глазами, полностью растворившись в этом ритуале, где боль и моя беспомощность смешивались с диким, животным облегчением и какой-то новой, пугающей и сладкой близостью. Для меня это было даже интимнее самого секса. Во всяком случае в том виде, в каком я его знала. Максим никогда не был так ласков, как сейчас.

Когда он закончил, я думала, что он уйдёт. Но он постоял надо мной несколько секунд, а потом сел на край кровати.

– Двигайся, – его голос прозвучал приглушённо.

Я послушно, не открывая глаз, отодвинулась на край, к холодной поверхности, которая хоть как-то охлаждала бок. Максим лёг рядом со мной на спину, стараясь не задеть меня, оставив между нами приличное расстояние. Но даже этого расстояния хватило, чтобы я почувствовала исходящую от него желанную, спасительную прохладу.

Я не выдержала. Осторожно я повернулась набок и прижалась спиной к его боку. Он вздрогнул от неожиданности, его мышцы на мгновение напряглись, но он не отодвинулся. Его кожа действительно была прохладной, и я прижалась к ней всем телом, как к живому источнику, глухо, с облегчением вздохнув. Он неподвижно пролежал несколько секунд, потом его тяжёлая рука осторожно легла мне на талию, не сжимая, просто обозначая своё присутствие, свою границу и свою защиту.

Так мы и уснули.

Утро застало нас в том же положении. Я проснулась первой от того, что жар наконец-то спал, а боль притупилась до терпимой, ноющей ломоты. Я лежала, прижавшись спиной к его груди, его рука всё так же лежала на мне, тяжёлая и тёплая теперь, а его ровное, глубокое дыхание шевелило мои волосы. Я осторожно, чтобы не разбудить, перевернулась и замерла, разглядывая его спящее лицо. В утренних лучах, пробивавшихся сквозь жалюзи, оно казалось молодым, более мягким и беззащитным. Все привычные жёсткие складки у рта и между бровей разгладились. В эту минуту он не был моим тюремщиком, моим надменным мужем или холодным дельцом и изменником. Он был просто мужчиной, который спас меня вчера от боли, который проявил несвойственную ему нежность.

Что-то дрогнуло в самой глубине моей души. Вся вчерашняя благодарность, вся забытая за время сна боль, вся эта хрупкая, зародившаяся ночью близость – всё это смешалось в один сплошной, горячий и слепой порыв в груди. Я не думала. Я просто протянула руку и кончиками пальцев коснулась его щеки. Он не проснулся, лишь губы его чуть дрогнули, словно от призрачной улыбки. И тогда какое-то безумие, какая-то отчаянная смелость нахлынула на меня. Я наклонилась и губами коснулась его губ. Сначала несмело, почти неслышно, просто ощущая их теплоту и мягкость. Потом – увереннее, настойчивее, уже не в силах остановиться.

Он проснулся мгновенно. Его глаза открылись, и я увидела в них сначала лёгкое, сонное недоумение, а потом – тёмную, мгновенную, всепоглощающую вспышку чего-то такого дикого и голодного, от чего у меня перехватило дыхание и по спине пробежали мурашки. Его рука резко сжалась на моей талии, он потянул меня к себе, прижал так сильно, что я чуть не вскрикнула, и ответил на поцелуй уже не с ночной нежностью, а с первобытной, животной страстью, которой я никогда в нём не видела. Мы целовались, как будто это был первый и последний поцелуй в нашей жизни, забыв обо всём – о боли, о прошлом, о будущем, о всех договорах и обидах. Существовали только его губы, его руки, его тело и всёпоглощающее пламя, на этот раз желанное.

И в этот самый момент, когда мне казалось, что никого и ничего вокруг нас не существует, неожиданно зазвонил его телефон.

Звонок был настойчивым, резким, визгливым, как сигнал тревоги, разрывающим утреннюю тишину на клочья. Максим вздрогнул, как от удара током, резко оторвался от меня, его лицо в одно мгновение стало напряжённым, отстранённым и закрытым. Он потянулся к тумбочке, посмотрел на экран, и всё в нём изменилось – вся мягкость, вся страсть, всё это внезапное проявление человечности испарились, сменившись привычной деловой собранностью и… раздражением. Лёгким, но узнаваемым.

– Да, – отрывисто бросил он в трубку, уже поднимаясь с кровати и решительно отворачиваясь от меня. – Я слушаю.

Он вышел в гостиную, прикрыв за собой дверь, но я успела услышать первый обрывок фразы, произнесённой уже совсем другим, мягким тоном: «Успокойся, солнышко, я же сказал…»

Моё сердце, которое только что бешено колотилось от страсти и надежды, упало куда-то в пятки, в холодную пустоту, и замерло. В комнате вдруг стало очень тихо, пусто и холодно. Я лежала на простыне с распухшими от поцелуя губами, и смотрела на захлопнувшуюся дверь.

Ничего не изменилось. Ровным счётом ничего. Для него я по-прежнему была никем. А там, в том мире, откуда раздался этот злополучный звонок, его ждала она. Его Арина. Его солнышко. Его настоящая, единственная любовь.

Я медленно повернулась лицом к стене, зарылась лицом в подушку и зажмурилась, не давая себе расплакаться. Что я вообще здесь делаю? Зачем я согласилась? Лучше бы провела эти дни одна дома. А теперь снова больно.

Одно только радовало, что Максим обещал меня отпустить. И я с тоской и предвкушением ждала эту свободу.