Глава 5

Два дня.

Сорок восемь часов, растянувшихся в бесконечную, липкую паутину отчаяния.

Я не выходила из комнаты. Лежала на кровати, уставившись в узор на потолке, который от долгого рассматривания расплывался в бессмысленные пятна.

Солнечные лучи медленно проползали по стенам, сменялись сумерками, а потом наступала тьма, такая же густая и безразличная, как и та, что была у меня внутри.

Голод давно перестал ощущаться, сменившись лёгкой, посасывающей болью.

Жажда саднила горло, но мысль встать, дойти до мини-бара, сделать глоток воды казалась титаническим усилием. Зачем? Чтобы продлить это? Чтобы чувствовать себя ещё дольше его хорошо обустроенной вещью?

Тяжёлая, ватная пустота, затягивала внутрь себя.

Депрессия – это не грусть. Это отсутствие всего. Отсутствие чувств, желаний, сил.

Полная тишина внутри, когда даже боль кажется далёким эхом.

Я слышала, как он приходил и уходил. Слышала его шаги у двери. Один раз он остановился, рука даже легла на ручку, но потом он развернулся и ушёл.

Видимо, горничная доложила, что я «не в себе». Мне было всё равно.

На третий день дверь открылась без стука.

Я лежала лицом к стене, накрывшись с головой одеялом, но я узнала его шаги. Тяжёлые, уверенные, владеющие пространством. Он остановился посреди комнаты.

– Вика? – его голос прозвучал негромко, но в тишине комнаты показался громким.

Я не пошевелилась, затаившись, как животное, надеясь, что хищник потеряет интерес.

– Что случилось? – спросил он.

Я не ответила. Слова казались ненужной тратой сил.

Я почувствовала, как он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Пахло его кожей, его парфюмом, улицей. Запах чужой, активной жизни.

Его пальцы коснулись моего плеча через одеяло. Я вся сжалась, но не подала вида. Тогда он резко дёрнул одеяло вниз, обнажив моё лицо. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться.

– Ты что, заболела? – в его тоне появилась лёгкая примесь раздражения и сочувствия? Хотя мне, скорее всего, это показалось.

Его пальцы, прохладные и твёрдые, прикоснулись к моему лбу, чтобы проверить температуру. Это прикосновение, первое за столько дней, показалось обжигающим и до невозможности фальшивым.

Я резко дёрнулась, отползла к изголовью, прижавшись спиной к холодной деревянной спинке кровати. Моё движение было животным, инстинктивным.

На его лице мелькнуло что-то тёмное. Тень нетерпения, которое вот-вот перерастёт в гнев. Он не стал тянуть меня к себе. Он просто придвинулся вперёд, с лёгкостью поймал мои руки и обхватил своими ладонями мои предплечья. Его хватка была как стальные тиски – не больно, но неотвратимо, лишая всякой возможности вырваться.

– Вика, – произнёс он тихо, но в этом тихом звуке сквозил ледяной шелест угрозы.

Я замерла, чувствуя, как под его пальцами бешено стучит моя кровь.

Его пальцы сжались сильнее, и он резко, грубо встряхнул меня, заставив встрепенуться и, наконец, поднять на него глаза.

– Хватит! – его голос грохнул, сорвавшись с цепи, заполнив всю комнату. – Хватит строить из себя жертву! У меня полно проблем и без твоих истерик!

Я попыталась вырваться, но он лишь сильнее впился в меня.

– Я тебе что, в подвале запер? В цепях держу? – он шипел, приближая своё лицо к моему. Его дыхание обжигало щеку. – Я дал тебе хорошую, даже, блять, шикарную жизнь! Квартиры, машины, одежда, деньги! Что тебе, блядь, не хватает?! Скажи! Чего ты ещё от меня хочешь, ненасытная?!

Максим тряхнул меня ещё раз, уже не скрывая силы.

Он смотрел на меня, тяжело дыша, с раздувающимися ноздрями, ожидая ответа на свой вопрос.

Что мне не хватает?

Воздуха, Максим. Мне не хватает воздуха. Не хватает того, что нельзя купить ни за какие деньги. И ты никогда этого не поймёшь, – хотелось крикнуть в ответ, но его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и абсурдный.

Чего ты хочешь?

Он действительно не понимал. Он измерял всё в квадратных метрах, лошадиных силах и нулях на счёте. Мою душу – тоже.

Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти тёмные, ничего не отражающие глубины, и наш голос прозвучал тихо, но чётко, без тени дрожи.

– Мне от тебя ничего не нужно. Вообще ничего.

Он замер на секунду, и я увидела, как в его взгляде что-то щёлкает – не понимание, а раздражение, переходящее в решимость. Словно сложная задача наконец-то получила простой, грубый алгоритм решения.

Он резко отпустил мои руки, и, прежде чем я успела что-либо понять, его руки обхватили меня, подхватили на руки как ребёнка. Я ахнула от неожиданности, мои инстинктивные попытки вырваться были бесполезны против его силы. Он нёс меня через спальню, коридор, вниз по лестнице – как трофей, как непослушного щенка.

В столовой он буквально поставил меня на пол перед стулом, вдавив в него плечами.

– Мария! – его голос рявкнул, раскатился по безупречно убранной столовой. Экономка возникла в дверях как по волшебству. – Тарелку. Каши. Сейчас же.

Он не сводил с меня взгляда, тяжёлый, полный непреклонной воли. Я чувствовала себя лабораторным животным. Мария испарилась и вернулась почти мгновенно с тарелкой дымящейся овсянки, поставила её передо мной с таким видом, будто подкладывает динамитную шашку.

– Ешь, – приказал он, указывая на тарелку взглядом.

Я не пошевелилась. Просто сжала губы и смотрела на него, впиваясь в него взглядом, в котором была вся моя ненависть, всё отчаяние и непокорность, на какое была ещё способна.

Он тяжело вздохнул, словно устав от капризов глупого ребёнка, отодвинул соседний стул и уселся напротив меня. Он зачерпнул ложку овсянки и протянул её ко мне.

– Если ты сейчас же не откроешь рот, будет только хуже, – его голос был низким и опасным. – Я всё равно накормлю тебя. Лучше не провоцируй. Умирать в моём доме голодной смертью – плохая идея.

Что-то во мне надломилось. Острая, истерическая волна поднялась из глубин. Я откинулась на спинку стула.

– А как можно? – мой голос прозвучал резко, почти визгливо. – Может, повешаться? Или застрелиться? Ты же оружие дома держишь. Это будет быстрее.

Он замер с ложкой в воздухе. И вдруг... смягчился. Не в голосе, нет. Но в глазах появилась какая-то странная усталость, почти человеческая.

– Никак нельзя, – отрезал он, но уже без прежней злобы. – И прекрати себя истязать. Так, ты ничего не добьёшься. Лучше относиться к тебе я не стану.

– А я и не прошу, – выдохнула я, чувствуя, как накатывает новая волна бессилия. – Я просто хочу получить развод. Мне неприятно и мерзко жить с тобой. И твоя роскошь мне ни к чему.

Он усмехнулся, коротко и ядовито, опуская ложку обратно в тарелку.

– Ну да, как же я забыл. Ты мечтаешь о настоящей и чистой любви, думаешь, с любимым рай и в шалаше, – он говорил с неподдельным презрением к этой идее. – Только вот не так это всё, Вик. Любовь – это полный бред. Подрастёшь – поймёшь. А пока – ешь.

Он снова протянул ко мне ложку. Это было последней каплей. Это снисхождение, эта лекция о жизни от моего тюремщика. Я упрямо, с детским протестом, затрясла головой.

– Не хочу.

Всё произошло мгновенно. Его терпение лопнуло. Он резко вскинул руку и со всей силы ударил кулаком по столу.

Грохот был оглушительным. Хрустальная ваза с фруктами зазвенела. Тарелка с овсянкой подпрыгнула.

Он наклонился ко мне через стол, его лицо исказила чистая, неконтролируемая ярость. Когда он заговорил, его голос был низким, хриплым рыком, полным такой ненависти, что у меня перехватило дыхание.

– Не беси меня. А может, тебя просто выебать. Прям здесь на столе? Хочешь?

Я качнула головой и взяла ложку. Одна только мысль что он может осуществить сказанное, рождало внутри меня лихорадочную дрожь. Всё, что я знала о сексе с мужем, так это то, что за полгода он был в моей спальне два раза. Первый раз было очень больно, второй раз чуть меньше. Никаких оргазмов, описанных в романах, я не почувствовала. И оказаться сейчас с ним наедине, раздвигать ноги, пока он будет делать своё дело...Нет.

Это мгновенно отрезвило. Я взяла в рот немного каши.