Глава 7

Я лежала в тишине, мечтая стать невесомой, невидимой, раствориться в тишине спальни, чтобы стены этого роскошного склепа не давили так сильно. Но его шаги в коридоре, тяжёлые, отмеренные, властные, всегда выдёргивали меня из забытья. Каждый шаг по паркету отдавался в висках тревожным эхом. Сердце, только-только успокоившееся, снова бешено заколотилось.

Услышав звук открывшейся двери, я замерла, вжавшись в матрас, стараясь дышать ровно и глубоко, изображая сон. Свет ночника, который он щёлкнул, резанул по векам. Я слышала каждое его движение. Звяканье ремня, шелест снимаемого пиджака, глухой стук дорогих туфель на пол. Звуки ритуала, который я ненавидела. Каждый из них отдавался во мне ледяным ужасом.

Матрас прогнулся под его весом. От него пахло дорогим виски, терпкими нотами его парфюма и чужим, холодным воздухом с улицы. Запах другого мира, мира, в котором он жил без меня. Запах чужого человека, который пришёл требовать своё.

Его рука, тяжёлая и горячая, легла на моё бедро через тонкое одеяло. Внутри всё сжалось в один тугой комок протеста и страха. Нет. Пожалуйста. Не сейчас. Не сегодня.

– Не трогай меня, – выдохнула я. Голос сорвался на хриплый, полный неподдельного ужаса шёпот.

Он проигнорировал, как всегда. Его пальцы, грубые и уверенные, скользнули ниже, настойчиво и бесцеремонно нащупывая меня между ног сквозь шёлк ночной пижамы. Я дёрнулась, как от удара током, пытаясь отползти, вырваться, оттолкнуть эту нависшую надо мной тень.

– Отстань! Отпусти! – зашипела я уже громче, и в голосе зазвенела настоящая, животная паника. Я билась в его руках, но он был сильнее, несравнимо сильнее.

Он легко поймал мои запястья одной сильной рукой, сжал их в стальные тиски и прижал к матрасу над моей головой. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, оно обжигало щеку.

– Ты моя жена, – голос прозвучал низко и утробно, прямо у моего уха. – И должна подчиняться. Прекрати выёживаться.

– Я не хочу! – выкрикнула я, уже не скрывая дрожи и отвращения. Слёзы, горячие и горькие, выступили на глазах и потекли по вискам, впитываясь в ткань подушки. – Ты мне противен! Понимаешь? Противен! Ты же спишь с ней, с этой своей… Ариной! Иди к ней! К своей любовнице!

Его пальцы впились в мои запястья с такой силой, что у меня вырвался короткий, болезненный вскрик.

– Замолчи, – прошипел он, и в его тоне была такая настоящая ненависть, что мне стало по-настоящему, до тошноты страшно.

И тут во мне что-то окончательно надломилось. Вся ярость, вся унизительная беспомощность, вся накопившаяся боль вылились в тихий, сдавленный стон, больше похожий на предсмертный хрип.

– Я не хочу… Мне больно… – я всхлипнула, ненавидя себя за эти слёзы, за эту слабость. – Ты всегда такой грубый… Ты всегда делаешь мне больно… За что? За что ты меня так ненавидишь?

Он замер. Его хватка на моих запястьях чуть ослабла. В гробовой тишине комнаты было слышно только наше неровное, прерывистое дыхание – его тяжёлое, моё – частое.

– Больно? – он переспросил.

Было какое-то странное, приглушённое удивление, будто он впервые задумался над этим словом.

– Да, – прошептала я, сжимаясь от стыда и отчаяния. – Больно. Ты всегда мне делаешь больно. Всегда. Как будто по-другому не хочешь. Или… не умеешь.

Он молчал ещё несколько секунд, и я чувствовала, как его взгляд в темноте изучает моё заплаканное лицо.

– Умею, – прошептал он. Его губы неожиданно коснулись моих. Не грубо, не жадно, не желая подчинить. А мягко. Почти нежно. Это было так внезапно, так чудовищно чуждо всему, что я от него знала, что я на мгновение замерла в полном ступоре, ум отказывался понимать, что происходит. Это была не его ласка. Это была маска. Игра.

Но тут же опомнилась. Нет. Это ложь. Нельзя поддаваться.

– Не надо… – я попыталась отвернуться, но он был уже слишком близко, его тело прижало меня к матрасу.

И тогда его рука снова скользнула между моих ног. Но на этот раз движение было другим. Не грубым и требовательным, а… ласкающим. Я вздрогнула от неожиданности, от непривычного, почти забытого ощущения. Внутри всё сжалось в едином порыве протеста, умоляя сопротивляться, вырваться, но предательское, постыдное тепло стало разливаться по жилам, против моей воли, против моего разума.

Ненависть к себе, острая и горькая, смешалась с диким, неконтролируемым возбуждением. Я стиснула зубы, пытаясь загнать обратно стон, готовый вырваться из горла. Это было в тысячу раз хуже, чем грубость. Гораздо страшнее. Потому что моё собственное тело предавало меня, откликаясь на прикосновения палача.

Его прикосновения были чужие. Не те грубые, захватнические лапы, что знало лапали моё тело, а руки незнакомца. Того, кого я когда-то, может быть, могла бы захотеть. Когда он снимал с меня шелковую рубашку, его пальцы не рвали ткань, а скользили по коже, вызывая мурашки. Когда его губы коснулись шеи, это не было укусом. Это был поцелуй. Медленный, влажный, исследующий.

Я лежала, парализованная не страхом, а непониманием.

Что это? Новая игра? Новая, более изощрённая пытка?

– Максим… – попыталась я протестовать, но мой голос прозвучал слабо и неубедительно.

– Молчи, – прошептал он не в приказном тоне, а скорее… убаюкивающе. Его губы скользнули ниже, к груди. Он сжал сосок, но не больно, а так, что по всему телу пробежала электрическая волна. Я ахнула от шока. От того, что это может быть приятно. С  ним .

Его ладони скользили по моим бокам, по животу, будто заново открывая каждую линию, каждый изгиб. Он целовал мой живот, и я чувствовала, как мышцы предательски вздрагивают под его губами. Внутри всё кричало, что это неправильно, что нельзя поддаваться, но тело, долгие месяцы знавшее только холод и боль, начало оживать, предавая разум.

А потом его губы спустились ниже. И инстинкт самосохранения, заглушённый на мгновение, рванулся наружу.

– Нет! – я резко оттолкнула его плечо, пытаясь приподняться. – Не надо. Пожалуйста, не делай этого.

Он замер, его взгляд, тёмный и пронзительный, скользнул по моему лицу. Я ждала насмешки, грубости, приказа. Но он… отступил. Просто кивнул, без слов, и снова опустился на меня, целуя живот, бедра, как будто и не было моей попытки сопротивления.

Его пальцы, большие и умелые, снова ласкали между моих ног, где пульсировало предательское желание. Он не грубил, не торопился. Он ласкал меня, как будто у него была вечность. Как будто его единственной целью было заставить моё тело забыть обо всём.

И оно забывало. Предательски, постыдно, оно начало отвечать ему. Тихий стон вырвался из моих губ помимо моей воли. Жар разливался по жилам, сметая все доводы разума. Я ненавидела себя в этот момент. Ненавидела его за эту власть надо мной.

Оргазм накатил внезапно и сокрушительно, выгибая мне спину и вырывая из горла тихий, сдавленный крик. Это было так мощно, что на секунду мир пропал, оставив только слепящую вспышку удовольствия.

И в этот миг полной, беззащитной уязвимости, когда моё тело ещё билось в конвульсиях, он вошёл в меня. Не грубо, но властно, глубоко, заполняя собой.

Я не успела даже опомниться, как он начал двигаться. Уже не с той нежностью, что была до, а со звериной, сокрушающей страстью. Он имел меня сильно, безудержно, и моё только что пережившее оргазм откликалось с новой, шокирующей силой.

Я задыхалась, цеплялась за его плечи, не в силах сопротивляться этой волне. Второй оргазм накатил быстро, болезненно-сладко, выжигая из меня всё, даже мысль.

Мы кончили вместе. Я почувствовала, как он изливается в меня, с низким, хриплым стоном.

Его дыхание было хриплым и прерывистым, моё – таким же.

Он не отпускал меня, обняв, крепко прижимая к себе, будто не было между нами ни Арины, ни недомолвок и ни ссор.

Тело ещё сладко ныло и гудело, ко мне начало возвращаться осознание. Сначала – туманное, а потом всё более чёткое и ужасное понимание.

Что я наделала?

Я не просто позволила. Я откликнулась. Я кончила. Дважды. С ним. С человеком, который унижал меня, ломал, держал в золотой клетке. С врагом.

Внутри всё сжалось от внезапного, острого, обжигающего стыда. Стыда сильнее, чем когда-либо. Потому что теперь я была виновата не только как жертва. Я была виновата как соучастница. Я предала саму себя.

Его объятия, которые секунду назад казались желанными, стали удушающими. Его запах, смешавшийся с моим, стал вызывать тошноту.

Как только его хватка ослабла, я резко, почти грубо, вывернулась из его объятий. Отвернулась набок, спиной к нему, подтянув колени к груди, в позу эмбриона, пытаясь стать как можно меньше, спрятаться от его взгляда и от самой себя.

Тепло его тела ушло, сменившись ледяным холодом стыда. Я сжала веки, пытаясь забыть что только что было между нами.

Это была последняя, крайняя точка издевательства надо мной. Я ненавидела его, но и себя сейчас ненавидела не меньше.