Глава 8

Я лежала, застыв, пока он собирался. Каждое его движение отдавалось во мне глухим эхом.

Стук застёжки ремня, шелест рубашки. Он подошёл к кровати.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, ощущала каждый сантиметр кожи, покрываясь мурашками.

– Завтра приедет твой дядя, – его голос прозвучал ровно, деловито, без тени недавней страсти. – Так что будь готова. И чтобы он думал, что у нас всё… хорошо. Поняла?

Я не ответила, лишь сильнее вжалась в подушку. Он не стал ждать ответа. Шаги удалились, дверь бесшумно закрылась.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я осталась одна. Одна с этим стыдом, с этой ненавистью к себе и к нему. И с мыслью о нём. О дяде.

Николай Витальевич. Слово «дядя» всегда вызывало во мне тошноту. Оно не ассоциировалось с теплом, с конфетами, с защитой. Оно пахло старым паркетом, дорогим табаком и ледяным презрением.

Память, как предатель, услужливо подкинула самый горький образ.

Мне двенадцать. Я в своей комнате, рисую. Входит горничная, Лида. У неё странное, вытянутое лицо. «Вика… Тебя зовёт Николай Витальевич. В кабинет».

Я бегу по длинному коридору, мне не страшно. Папа обещал сегодня приехать с подарками из командировки.

Кабинет. Дядя сидит за папиным столом. Его массивное кресло кажется мне троном. Он не смотрит на меня, перебирает какие-то бумаги.

– Садись, Вика.

Я сажусь на краешек кожаного дивана.

– Произошло несчастье, – говорит он, и его голос ровный, будто он диктует деловое письмо. – Твои родители… Они погибли в автокатастрофе.

Я смотрю на него и не понимаю.

Это шутка? Грубая, ужасная шутка. Папа и мама? Не может быть. Они же вчера звонили, смеялись. Мама обещала привезти мне красивое платье из Милана.

– Ты теперь будешь жить со мной, – он продолжает. – Я твой опекун. Будешь слушаться меня во всём. Поняла?

Я киваю, потому что не могу вымолвить ни слова. Во рту пересохло. Слёз нет. Есть только пустота и неверие.

Он удовлетворённо кивает и возвращается к бумагам.

– Можешь идти.

Только выйдя в коридор, я окончательно осознаю его слова.

Потом я узнала его настоящую природу. Он не просто был холоден. Он получал удовольствие, ломая людей. Его жена, тётя Ира, всегда ходила с потухшим взглядом, вздрагивала от его голоса. Он мог при всех, за семейным ужином, унизить её за то как она выглядит или «глупый» вопрос. И смотреть, как на её глазах выступают слёзы, а она, краснея, пытается их смахнуть. Он питался эмоциями, как вампир – чужой болью и унижением.

Сначала я тоже плакала. От его колких замечаний по поводу моих оценок, внешности, манер. Потом поняла, что слёзы – это то, чего он ждёт.

Тогда я научилась отключаться. Смотреть куда-то в точку на стене, мысленно возводя непробиваемую стеклянную стену. Его слова долетали до меня приглушённо, как сквозь толщу воды.

Это его бесило ещё больше. За равнодушие я не раз получала звонкие пощёчины. Он придирался ко всему: чуть распустившиеся волосы, не идеально начищенная обувь, пятно на школьной форме. Именно поэтому я научилась быть идеальной. Безупречной куклой без единого изъяна. Это была моя броня.

И вот однажды, в один из таких визитов, я увидела его.

Я спускалась по лестнице, затянутой в свой самый строгий костюм, с идеальной причёской. В холле стоял Он. Высокий, невероятно красивый, с таким уверенным и в то же время приветливым выражением лица. Он о чём-то говорил с дядей, и я уже хотела проскользнуть мимо, как он обернулся.

И улыбнулся.

Это была не обычная вежливая, светская улыбка. Она была искренней, тёплой, солнечной. И вся она была обращена ко мне. В его глазах не было ни капли той оценки, того презрения, к которым я привыкла. Только лёгкое любопытство и доброта.

«А это, я смотрю, ваша племянница подрастает», – сказал он дяде, но смотрел на меня.

Я что-то пробормотала в ответ, вся вспыхнув. В тот момент что-то щёлкнуло внутри. Он показался мне рыцарем. Спасителем. Тем, кто сможет вырвать меня из этого холодного, прекрасного ада.

Он приезжал ещё пару раз. И всегда – эта улыбка. Это внимание. В нём было что-то необъяснимо притягательное, сильное, надёжное. Я ловила каждое его слово, каждый взгляд, как утопающий – соломинку.

А потом он неожиданно предложил выйти за него замуж.

И я, ослеплённая детской верой в сказку, ошарашенная счастьем, не раздумывая, сказала «да».

Теперь, глядя на узор на обоях в своей роскошной спальне, я сжала кулаки.

Какая же я была дура. Наивная, глупая девочка. Я не увидела, что его улыбка была всего лишь частью игры. Он не был рыцарем, он был таким же хищником, как и мой дядя. Просто более молодым, красивым и умелым в своей жестокости.

Они с дядей просто перевели меня из одной клетки в другую. Более позолоченной, но от того не менее тесной.

И завтра мне предстояло снова надеть маску. Улыбаться. Изображать счастливую жену. Для того, кто сломал мою жизнь. Ненависть подкатила к горлу едким, горьким комом.

Я ненавидела их обоих. Но больше всего в тот момент я ненавидела себя за ту глупую, доверчивую девочку, которая когда-то поверила в красивую улыбку.

Следующий день наступил с той же неестественной, вымученной яркостью, что и всегда в этом доме. Солнечные лучи, казалось, по заказу освещали безупречный паркет и хрустальные люстры, но не могли прогнать холод, пропитавший стены. Я стояла перед зеркалом в своей гардеробной, в платье нежно-голубого цвета – того самого оттенка, который, по словам стилиста, «выглядит невинно и говорит о семейном благополучии».

Каждое движение было механическим. Рука сама тянулась к помаде, кисть наносила румяна, пальцы расправляли складки на шёлке. Я отрабатывала роль счастливой жены Максима Борисовича.

Он вошёл без стука, как всегда – стремительный и властный, заряженный энергией предстоящего дня. Воздух сразу наполнился терпкими нотами его парфюма, запахом свежего кофе и той незримой силой, что всегда исходила от него. – Ты готова? – спросил он.

Но его слова оборвались на полуслове.

Я почувствовала, как его присутствие за спиной замерло. Атмосфера в комнате изменилась, стала плотной, наэлектризованной. В зеркале я увидела его отражение. Он застыл у выхода, его взгляд, обычно такой стремительный и оценивающий, теперь был прикован ко мне.

Он смотрел. Молча. Несколько секунд, которые показались вечностью. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, будто увидели меня впервые. Они скользнули по линии плеч, обтянутых нежным голубым шёлком, остановились на моей шее, на аккуратной укладке и, наконец, встретились с моими в зеркале.

В его взгляде не было привычной насмешки или раздражения. Было… изумление. Краткое, мгновенное, тщательно скрываемое, но – настоящее. Он будто не ожидал, что его кукла может выглядеть не как дорогая вещь, а как красивая женщина.

Губы его были чуть приоткрыты, брови слегка приподняты. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. В нём читалось замешательство, почти сбой в той безупречной программе контроля и превосходства, по которой он всегда существовал со мной.

Я видела, как его взгляд на миг смягчился, в нём промелькнула какая-то незнакомая теплота.

Казалось, он вот-вот что-то скажет. Спросит. Сделает шаг навстречу.

Но момент прошёл. Его веки чуть опустились, снова скрывая все мысли привычной маской холодной сдержанности. Он резко отвёл взгляд, будто поймав себя на чём-то запретном, и его лицо вновь стало непроницаемым.

– Не задерживайся, – произнёс он голосом, в котором снова зазвучали привычные стальные нотки, но на секунду позже, чем обычно. – Он будет вовремя.

И, резко развернувшись, он вышел, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха и странное, щемящее чувство недосказанности.

Я глубоко вздохнула. Итак, впереди встреча с дядей, и он не должен увидеть, что мне плохо. Не хочу доставлять ему удовольствие.