Глава 10

Три месяца пролетели как один бесконечный, выматывающий и, как бы это странно ни звучало, счастливый день.

Я моталась между спорткомплексом «Богатырь» и адвокатской конторой Вадима, между поиском спонсоров и решением тысячи мелких организационных вопросов. Ильяс, впрочем, с самого начала расставил точки над «i»: продукты он будет покупать сам, до зала добираться сам, и вообще всё бытовое делать сам, потому что он, цитирую, «уже большой мальчик, и ему не нужна мамочка».

— Мне нужен союзник, — сказал он тогда, глядя мне в глаза. — И, я очень надеюсь, надёжный друг. Не нянька. Ты занимайся контрактами, спонсорами, боями. А я буду заниматься тем, что умею, тренироваться и побеждать.

Меня это задело на какую-то долю секунды, а потом, поразмыслив, я поняла, что он прав, и что именно такой подход отличает профессионала от вечного подающего надежды. Ворон тренировался шесть дней в неделю, по две тренировки в день, и на моих глазах превращался из худого, жилистого мужчину в настоящую машину для боёв. Седых гонял его безжалостно, разбирал каждое движение, заставлял повторять одну и ту же комбинацию сотни раз, пока тело не запоминало всё намертво.

Артём тоже не сидел сложа руки.

Сначала он попытался надавить на Седых. Приехал в «Богатырь» на своём Порше, вошёл в зал как хозяин жизни, потребовал разговора. Я не присутствовала при этой беседе, но Геннадий Павлович потом рассказал мне всё в красках: Горбов предлагал деньги, угрожал, взывал к старой дружбе, которой никогда не существовало. Седых выслушал его молча, а потом ответил: «Дверь вон там. Используй её, пока я не помог». Артём ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах.

Затем он взялся за Ильяса. Подкараулил его после вечерней тренировки, когда тот шёл к метро, и предложил сделку: сто тысяч долларов за то, чтобы Ворон отказался от сотрудничества со мной, плюс немедленное возвращение в «Легион» на любых условиях. Азимов рассказал мне об этом на следующий же день, и в голосе его звучало что-то похожее на брезгливое изумление.

— Он правда думал, что я соглашусь?

— Он думает, что всех можно купить, — раздражённо дёрнула плечом я. — Потому что сам готов продаться при первой возможности, раньше я его тормозила, теперь же он сам себе хозяин.

— Ясно, — криво усмехнулся Ильяс. — В общем, я сказал ему, куда он может засунуть свои доллары.

— А он что? — я тоже не сдержала улыбки, представив лицо бывшего мужа.

— Побагровел, как варёный рак, и пообещал, что я пожалею. Он повторяется, не так ли?

Мы оба рассмеялись тогда, но смех этот был невесёлым, потому что оба понимали: Артём не остановится. У него нет тормоза, несётся вперёд, пока не получит своё или пока его не остановят силой.

Параллельно тянулся развод.

Вадим оказался прав: полюбовно договориться не удалось. Артём нанял какого-то дорогого адвоката из тех, что берут по пятьсот тысяч за одно появление в суде, и этот адвокат с первого же заседания начал доказывать, что я не имею никакого отношения к имуществу, нажитому в браке. Дескать, всё заработал Горбов своим потом и кровью, а я лишь сидела у него на шее и тратила деньги на тряпки и косметику.

Вадим парировал спокойно и методично. Предъявил контракты, которые я заключала от имени Артёма. Выписки со счетов, показывающие, что все переговоры с рекламодателями вела именно я. Свидетельские показания промоутеров и организаторов боёв, которые в один голос подтверждали: без Анжелики Горбовой карьера Артёма не состоялась бы.

— Истица не просто жена ответчика, — говорил Вадим судье, пожилой женщине с хмуро сдвинутыми бровями и очках в тонкой оправе. — Она локомотив его успеха. Именно Анжелика Константиновна создала бренд «Горбов» с нуля, превратила никому неизвестного бойца в звезду мирового масштаба. И теперь ответчик пытается лишить её законной доли, словно пятнадцать лет совместного труда ничего не значат.

Судья слушала, делала пометки, задавала уточняющие вопросы. Артём сидел на своей стороне зала, буравя меня глазами полными злости, и я физически ощущала этот взгляд, как прикосновение чего-то холодного и склизкого к затылку.

Первое заседание закончилось ничем. Судья взяла время на изучение материалов и назначила следующее слушание через месяц.

— Это нормально, — успокоил меня Вадим после заседания. — Дело сложное, имущества много, судья хочет разобраться. Но ты видела её лицо, когда она читала контракты? Она всё поняла. Горбов может нанять хоть десять адвокатов, закон на твоей стороне.

Я кивнула, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Не потому что боялась проиграть, нет. Боялась того, на что способен Артём, когда поймёт, что победа будет не его.

Второе заседание прошло жёстче.

Адвокат Артёма притащил откуда-то «свидетельницу», крашеную блондинку лет тридцати, заявившую под присягой, что видела, как я флиртовала с каким-то мужчиной на вечеринке пару лет назад. Видимо, это должно было доказать мою аморальность и лишить права на имущество. Вадим разнёс её показания в клочья за три минуты: выяснилось, что «свидетельница» работает администратором в клубе, лицом которого является Артём, и что за своё выступление в суде она получила некую сумму наличными.

Судья посмотрела на адвоката Артёма так, что тот побледнел.

— Подобные методы, — произнесла она ледяным тоном, — не делают чести ни вам, ни вашему клиенту. Я настоятельно рекомендую в дальнейшем придерживаться фактов, а не фантазий.

Горбов на своём месте сжал кулаки так, что побелели костяшки. Я смотрела на него и не узнавала человека, с которым прожила пятнадцать лет. Или, может быть, наконец-то увидела его настоящего, без масок и притворства.

Третье заседание назначили на середину марта, и именно на нём, по словам Вадима, должно было решиться всё.

— Судья вынесет решение, — объяснил он мне накануне по телефону. — Я уверен, что в нашу пользу. Готовься к тому, что завтра ты станешь свободной женщиной с собственной дачей в Барвихе и приличной суммой компенсации.

Я повесила трубку и долго сидела в своём гостиничном номере, глядя в окно на вечернюю Москву. Три месяца я прожила здесь, в этой безликой комнате с бежевыми стенами и телевизором, который ни разу не включала. Три месяца между прошлым и будущим, в каком-то странном промежуточном состоянии, когда старая жизнь уже закончилась, а новая ещё не началась.

И совсем скоро всё изменится.

Приняла душ, высушила волосы, достала из шкафа костюм, специально подобранный для суда: строгий, тёмно-серый, деловой. Завтра я не надену никаких украшений, нанесу минимум макияжа. Я хотела выглядеть как человек, который пришёл за справедливостью, а не за подачкой.

Было около девяти вечера, когда в дверь номера постучали.

Я замерла от неожиданности, ведь я никого не ждала. Слава знал, где я живу, но он бы позвонил заранее. Седых тоже. Ильяс вообще никогда не приезжал сюда, мы всегда встречались в зале или в кафе неподалёку.

Стук повторился, настойчивее.

Я подошла к двери, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой ледяной комок. Догадываясь, кто там, всё же распахнула створку.

— Кто там?

— Лика, это я. Давай поговорим?

Интуиция не подвела, это был Артём. Открыть или нет?

— Не заставляй меня ночевать под дверью. Так или иначе я тебя дождусь.

Тут везде камеры он не посмеет мне навредить. Вдох-выдох, и я, чтобы не передумать, распахнула створку. Первое, что увидела это огромный букет красных роз, после уже незваного гостя.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Артём выглядел почти так же, как в день нашего знакомства: высокий, широкоплечий, с этой своей ослепительной улыбкой, которая когда-то заставляла моё сердце биться чаще. Только теперь я видела то, чего не замечала раньше: жёсткую складку у губ, холодный расчёт в глазах, напряжённую линию челюсти человека, привыкшего всеми правдами и неправдами добиваться своего.

— Лика, — повторил он мягко, — как дела?

Я прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди.

— Говори, зачем пришёл?

Он протянул мне букет. Розы были роскошные, тёмно-красные, с бархатистыми лепестками и одуряющим ароматом. Штук пятьдесят, не меньше. Наверняка, стоили целое состояние.

— Это тебе. Я хотел… — он запнулся, и на секунду мне показалось, что он действительно волнуется. — Я хотел извиниться. За всё. За Леру, за синяки, за суд, за всё это безумие последних месяцев.

Я молчала, глядя на цветы. Они правда были очень красивые.

— Я был идиотом, — тем временем продолжал Артём. — Полным, законченным идиотом. Ты столько лет была рядом, столько сделала для меня, а я… — он покачал головой, изображая раскаяние. — Я не ценил тебя, Лика. Не понимал, что ты значишь для меня. А теперь, когда тебя нет, осознал.

Я лишь вскинула брови, молча ожидая продолжения.

— Что без тебя я никто. Ты была моей силой, опорой, моим всем. И я хочу, чтобы ты вернулась. Отзови иск, забудем про развод. Начнём сначала, с чистого листа. Я изменюсь, обещаю. Больше никаких измен, никаких скандалов. Только ты и я, как раньше.

Он говорил убедительно, этого у него не отнять. Голос дрожал в нужных местах, глаза страстно блестели, руки, держащие букет, чуть заметно подрагивали. Если бы я не знала его так хорошо, если бы не провела рядом с ним пятнадцать лет, наблюдая, как он играет на камеру после боёв, как изображает скромность на интервью, как врёт спонсорам и журналистам с самым искренним видом, я бы, может, поверила. Но я знала.

— Шикарный букет, — ответила я равнодушно. — Жаль, что ты думаешь, будто ими можно стереть синяки.

Улыбка на его лице дрогнула, но он быстро взял себя в руки.

— Лика, я понимаю, что ты злишься. Имеешь право. Но мы же взрослые люди, я тогда вспылил, не контролировал себя. Мы можем…

— Взрослые люди, — перебила я, — не бьют тех, кто их слабее. Взрослые люди не изменяют своим половинкам. Взрослые люди не подкарауливают бывших спарринг-партнёров в тёмных переулках и не ломают им колени за то, что те осмелились победить на тренировке.

Бывший муж резко побледнел. Впервые за весь разговор в глазах его мелькнуло что-то настоящее: не раскаяние, не нежность, а страх.

— Что за фигню ты несёшь? — прочистив горло, нахмурился он, губы превратились в тонкую линию.

— Неважно, — я выпрямилась, отлепилась от косяка. — Завтра суд вынесет решение. Я получу то, что мне причитается по закону. А потом ты исчезнешь из моей жизни навсегда. Никаких «чистых листов», никаких «начать сначала». Мы закончили, Артём. Давно закончили, просто я слишком долго отказывалась это признавать.

Шагнула было назад, собираясь закрыть дверь, но он вдруг ловко схватил меня за руку и его пальцы сжались на моём запястье знакомой болезненной хваткой.

— Мне не отказывают, Анжела, — прошипел он, и вся маска раскаявшегося грешника слетела с него в одно мгновение. — Если ты думаешь, что какой-то судья…

— Убери руку, — прорычала я тихо. — Или я закричу, и через минуту здесь будет охрана.

Он замер. Мы смотрели друг на друга, и я видела, как в его глазах борются ярость и расчёт. Ярость хотела ударить, сломать, наказать. Расчёт напоминал, что завтра суд, что синяки на моей руке станут ещё одним доказательством против него, что он и так уже на грани.

Расчёт победил.

Горбов разжал пальцы и отступил, лицо его исказилось гримасой такой ненависти, что мне стало страшно, по-настоящему страшно, как не было страшно ни разу за все эти месяцы.

— Ты пожалеешь, — процедил он. — Ты и твой Ворон. Вы оба пожалеете.

Швырнув букет на пол, развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Почувствовала, как дрожат колени, как бешено колотится сердце, как по щекам текут слёзы, которые я не позволяла себе все три месяца. Но это были не слёзы страха и не слёзы жалости к себе.

Это были слёзы облегчения.

Завтра я стану свободной. А послезавтра Ворон выйдет на свой первый бой за два года.

И Артём Горбов пожалеет о том дне, когда решил, что может сломать меня.

Телефон на тумбочке завибрировал. Я вытерла щёки, посмотрела на экран: незнакомый номер. Хотела сбросить, но что-то заставило меня ответить.

— Анжелика Константиновна? — голос был мужской с лёгким южным акцентом. — Простите за поздний звонок. Меня зовут Рустам Алиев, я тренер, работаю с молодыми бойцами. Но хотелось успеть переговорить с вами в числе первых, — по интонации догадалась, что мужчина смущён, — в общем, я слышал, что вы ушли от Горбова, и взялись за Азимова. Я хотел предложить… У меня есть парень, двадцать три года, очень перспективный. Ему нужен хороший менеджер, а лучше вас в этом деле нет никого.

Я опешила настолько, что несколько секунд просто молчала.

— Не понимаю…

— Вы и сами знаете, что в нашем мире слухи разносятся быстро. Уже все в курсе, что вы ушли от Артёма и взялись за Ильяса. И многие считают, что это лучшее, что могло случиться с последним.

— Спасибо, я весьма польщена, — отозолась я, всё ещё не до конца понимая, что происходит. А слёзы на щеках высохли. — Но сейчас у меня нет возможности взять ещё одного спортсмена. Позвоните мне через полгода-год, тогда я, возможно, буду немного посвободнее.

Мы попрощались, и я уже собиралась убрать телефон, когда он зазвонил снова. Другой номер, другой голос, но предложение почти слово в слово такое же: перспективный боец, нужен менеджер, вы лучшая в своём деле, озвученная сумма за ведение пока неизвестного мне спортсмена впечатляла.

Положив трубку, я долго сидела на кровати, глядя на луну. Надо же, моё имя вовсе не ассоциируется с чемпионом Горбовым. Я кому-то интересна как специалист сама по себе. И это открытие невероятно льстило, окрыляя и вселяя надежду…

Улыбаясь против воли, легла спать.

Завтра начнётся новый этап моей жизни. И первым делом я достану контакты Николая Антонова. Уверена, он вполне справится с ролью моего телохранителя.