Глава 38

Ярослав

Ольга впервые целует меня — сама.

Я бы обрадовался этому, если бы не обстоятельства, которые предшествовали нашему поцелую.

Эмоциональный диапазон женщин не такой, как у мужиков. Душевную боль они переживают дольше, чем мы, но если это происходит, то этот процесс необратим. Раз и навсегда.

Медленно, но верно, да.

Не было необходимости объяснять мне, с кем мы встретились, все ясно без слов. И то, что Ольга не отводя взгляда смотрела на живот этой девушки, говорит только о том, что она не знала ничего о ее беременности.

Путем нехитрых подсчетов получается, что ситуация дерьмовая: любовница Андрея была беременна, когда он еще не развелся с Ольгой.

Ее боль можно почувствовать, она имеет форму и вес. Придавливает Олю, лишая рассудка.

Она целует меня так, будто дышит и все равно не может вдохнуть достаточно кислорода, чтобы утолить жажду.

Я отвечаю ей первые несколько секунд, потому что не железный. Потому что Ольга красивая женщина, от нее сносит башню. Потому что тоже кое-что чувствую к ней.

Дрожащими руками Оля расстегивает пуговицы моей рубашки. Пальцы у нее плохо слушаются, так что она дергает ткань, и пара пуговиц со звоном рассыпаются по полу гостиной.

Она снимает с меня рубашку, бросает куда-то в сторону, потом стягивает с себя топ, под которым нет ничего.

Все тело простреливает одной большой судорогой, потому что… черт… я хочу эту женщину! В своих объятиях, в своем доме, в своей жизни. Безраздельно. И днем и ночью.

Хочу ее. Себе. Навсегда.

Я не могу сдержаться и провожу рукой по ее спине. Кожа — бархат. Нежнейшая, гладкая, идеальная.

А Ольга тем временем… сходит с ума.

Она просовывает ладонь в мои брюки и сжимает член. Я перехватываю ее руку и тяну вверх.

— Все, Оля, — шепчу ей на ухо. — Все.

— Не останавливай меня! Я хочу! — выкрикивает.

— Секс со мной — последнее, чего ты хочешь сейчас, — снова торможу ее.

— Конечно, всем известно о моих желаниях лучше меня! — заводится.

Беру ее за плечи и встряхиваю:

— Ты не отомстишь ему, трахнувшись со мной. Тебе не станет лучше после этого, солнце. Это не поможет, — провожу костяшкой указательного пальца по ее мокрой от слез щеке.

Она роняет руки вдоль тела, а я наклоняюсь и поднимаю с пола свою рубашку, накидываю ей на плечи и просовываю руки в рукава, запахивая на груди.

Ольга плачет…

Плечи трясутся, всхлипы разрывают тишину, выворачивая наизнанку мою душу.

Как бы мне ни хотелось заняться любовью с Ольгой, сейчас это будет ошибкой. Огромной и непоправимой.

Завтра она возненавидит меня.

А послезавтра себя.

Я поднимаю ее на руки и усаживаюсь с ней на диване.

Она у меня на коленях. Прижимается доверчиво, стискивает маленькие кулачки на моей груди. Все, что мне остается сейчас, это просто обнять ее, что я и делаю.

С разговорами не лезу, от них толку нет никакого. Это просто надо прожить, переболеть.

Ольга плачет, хотя, наверное, это сложно назвать плачем. У нее истерика.

Любит ли она мужа?

Мне кажется, она сама не знает ответа на этот вопрос.

Постепенно истерика стихает, и Оля расслабляется, потихоньку сползает с меня, плотно прижимая к груди комок рубашки.

Я иду к холодильнику и наливаю щедрую порцию коньяка, возвращаюсь, протягиваю ей:

— Пей.

Она поднимает на меня красные глаза:

— Я не смогу. А вдруг потом совсем плохо станет?

— Сможешь. Пей, Оль, — присаживаюсь перед ней на корточки. — Со мной можно, не переживай.

Приободрительно ей улыбаюсь, хотя по-хорошему хочется разнести к херам весь дом. Но нельзя.

Ольга принимает стакан, выпивает залпом, ахает. Из глаз брызжут слезы:

— Черт… дай воды? — просит сдавленно.

— Нет. Подожди пару секунд.

Дышит ртом, постепенно успокаиваясь.

— Умница.

Убираю стакан и поднимаю с пола ее одежду, возвращаюсь на диван, кладу рядом с ней, сам сажусь рядом, съезжаю ниже, так, чтобы лежала голова на подушке.

— Она была беременна, еще когда я не знала об их связи, представляешь? — Оля говорит тихо, но вопрос этот риторический, поэтому я молчу. — Я думала, у нас семья. Крепкая, настоящая.

Опускает заплаканное лицо и смотрит на меня:

— Почему мужчины так делают? Он же месяц назад мне в любви клялся. Просил вернуться, говорил, что все исправит, что отныне все будет иначе. Почему мужики такие? Почему врут?

Пожимаю плечами устало:

— Потому что трусы. Слабые, но признаться в этом не могут. Потому что нерешительные. Любят двух женщин, но ни одну отпустить самостоятельно не могут, поэтому перекладывают ответственность в принятии решений на женщину. Потому что самоуверенные. Считают, что их слово весит что-то, что женщина будет послушна. Много всего.

Оля слушает внимательно:

— Знаешь, что ранит? Не сам факт наличия любовницы и тем более ребенка от нее. А ложь. То, что человек не нашел в себе сил честно признаться во всем.

— Мне жаль, что ты узнала обо всем вот так.

— Прости меня, Ярослав. За то, что испортила вечер, за истерику и… все остальное.

— Иди сюда, — притягиваю ее к себе Ольга не сопротивляется, даже, наоборот, расслабляется.

Я думаю: сейчас, вот-вот, пару минут посидим так, и я отведу ее домой.

Но сказывается многодневный недосып, и меня накрывает сон.