Глава 50

Зоя

Стукаюсь больно предплечьем о перила, зубы стукнули — в крошку.

В голове звенит голос сына: «Беги!»

А я не могу и шевельнуться.

Словно в режиме слоу мо вижу, как Пашка отвешивает несколько мощных ударов Алексу по корпусу. Тот пошатнулся, но устоял на ногах. Он жилистый и вертлявый, как кобра, готовая к броску.

Алекс бросает сумку и выхватывает нож из кармана брюк. В гостиной темно, свет ночника лишь немного разгоняет тьму, но все больше сгущает ее по углам. Она ложится слоями на лицо Алекса, обнажая в нем все дурное и плохое.

Как я сразу не догадалась, когда смотрела в его темные, маслянистые, как нефть, глаза?

И ведь шевельнулось что-то в душе, но я заглушила голос интуиции обидой на мужа. Заглушила и не дала ей сказать важное, что от этого человека нужно держаться подальше. Ничего хорошего от Алекса не будет. Никогда. Ни моей семье, ни мне самой. Невозможно дружить с человеком, который вынашивает и реализует планы, как сделать больно твоим родным и любимым.

Еще какая-то мысль мелькает, но ускользает, махнув хвостиком.

Фокус внимания на драке сына с Алексом. Сын отважно кинулся на обидчика, но он всего лишь подросток, а Алекс — заматерелый и полный ненависти хищник.

Рука с ножом вспарывает воздух.

Оттолкнувшись от перил, прыгаю Алексу на спину, вцепившись ногтями в глаза, царапая их изо всех сил. Он стряхивает меня ударом локтя в подреберье.

Перед глазами темнеет, чернота пляшет каплями отчаяния внутри. Каждая такая капля разрастается, сливается с другой… Меня топит.

С трудом различаю силуэты. Алекс отталкивает Пашку и наклоняется ко мне.

— Ты как, Зая? Глупая-глупая Зая. Я же хотел, как лучше. Тебя для себя хотел…

Самое смешное, что его голос звучит искренне и с нежностью.

Псих конченный.

У него руки пахнут кровью, и на лицо мне тоже что-то капает. Отворачиваюсь из последних сил, меня тошнит.

На талии — чужие руки, Алекс упорно тянет меня куда-то.

Голова разрывается гулким грохотом и голосами.

Топот. Алекс, вздрогнув, бросается бежать. Я снова оседаю на пол, как скрутившийся пожелтевший лист.

Мимо меня проносятся массивные тени, скрипят подошвы ботинок.

Кто-то придерживает за плечи.

— Зоя. Зоя. Зоя! — настойчиво. — Свет. Свет дайте.

По глазам режет фонариком. Вяло отбиваю сноп света в сторону.

— Паша? Где Паша?

— Все будет хорошо! Будет хорошо! — узнаю в мужчине, который меня заверяет, Игната.

Внутри такая злость просыпается и ярость, что я отпихиваю его в сторону, толкаю так, что он едва не падает, сидя передо мной на корточках.

— Ты сказал, что за домом следят! Ты соврал! Митя сказал, что все под контролем! Лжецы! Ненавижу. Ненавижу! Видеть никого не хочу…

Пошатываясь, ползу к Пашке. От слез ничего не вижу.

— Паш, Пашенька, ты как?

Глажу лицо, волосы. Он потный и горячий, как в лихорадке, дышит тяжело.

— Папа сказал сидеть у Ксюши и ждать, что за мной приедут. Я не послушал, — и медленно закрывает глаза.

***

— Зоя, все хорошо будет. Парня несильно задели, — в очередной раз пытается успокоить меня Игнат.

Мы в больнице. Пашу зашивают. Он потерял сознание от шока, но внутренние органы не задеты.

Я яростно ищу предмет, которым можно надавать по самоуверенной и непробиваемой роже ненавистного мне Игната Соколова.

— Несильно? Мудак, блять! Мудачище… У тебя дети есть, скотина бездушная!

— Два пацана и девчонка, — отвечает, стиснув зубы.

— Дай мне адрес, я возьму нож, пойду и несильно их задену. Каждого из них… несильно порежу…

Лицо Игната каменеет.

— Вины своей не отрицаю. Слишком сильно положился на своих ребят. Их угондошили в два счета. Я не хотел лишней шумихи. Проебал. Но главное, Алекса повязали. Скоро расколется и выдаст всех, кто подключен, всех, кто кто получил инструкции, когда и куда бить. Главное, все живы. Зоя, скоро финал. Потерпи немного. Соберись.

Я, не выдержав, роняю лицо в ладони и плачу, раскачиваясь.

— Не могу. Не хочу здесь находиться. Не могу… Ненавижу вас всех, планы ваши гребаные, Наполеоны! В гробу я ваши планы видала и плевать я хочу на нестыковки, на крохотные проволочки, и на то, что твои профессионалы перед другими профессионалами обосрались. «Я заподозрил, что что-то не так! Но не думал, что твой сын сунется…» — передразниваю. — Дерьмо-специалист ты. Дерьмо. Никто не убедит меня в обратном. Ничто. Мой сын пострадал, и я никогда… Никогда не прощу этого ни тебе, ни козлу этому, по вине которого мы пережили ад. Что Митя там делает по твоему плану, а? Сопли Розочке-шпионке подтирает? Жопу ее охраняет?! Финалочку вам нужно… Ах вот, и ебитесь сами. Тяните и ебитесь, сколько вашей душе угодно! Передай ему, пусть с ней снюхивается, сношается и строит новую счастливую жизнь! Потому что его не было рядом. Мы в аду, а его… блять… не было рядом!

Голос срывается. Больше не получается сказать ни слова. Я лишь сипеть могу, как будто при ларингите у меня голос пропал.

— Отдохнуть тебе надо. Полежи, Зоя. Ты в положении. Блять, да ляг ты уже в свою палату, женщина!

— А ты мне не командуй тут, знаешь. Иди своей бабой командуй, а я сама решу, где мне лежать, как и в какое время.

— Зоя…

Я встаю и забрасываю сумочку на плечо. Игнат тоже встает.

— Только тронь меня… — предупреждаю.

— Мам, я все, — доносится до меня непривычно спокойный, слабый голос сына.

— Поехали, — говорю ему.

— Куда? Домой?

— Нет, видеть эти стены больше не захочу. Давай в отель поедем? Какой у нас самый крутой? Шиковать будем, мы заслужили… И еще я тоже хочу в Питер. Когда там белые ночи?

Идем потихоньку, я сиплю, Паша кивает. Заторможенный слегка, от шока. Нам нужно много всего обсудить, пережить, двигаться дальше.

— Мама, белые ночи только вот-вот закончились. Опоздали.

— Значит, другой год дождусь.

— Ты серьезно?

— Ага.

— Тебе лучше помолчать. Когда горло болит, — замечает Пашка.

— Тогда расскажи, куда еще можно сходить… — прошу шепотом.

— Ты в Эрмитаж не попала. Вроде должно понравиться. Для вдохновения… Еще там дворы прикольные. Как колодцы… А еще мне кажется, ты круто впишешься со своими цветочками…

Несносный Игнат все-таки догоняет:

— Я буду за вами присматривать. Лично.

У меня даже нет сил сказать ему: да пошел ты. Все, что я хотела, сказала, и внутри пока слишком пусто, чтобы говорить.

Утром звонит Митя. Подумав несколько секунд, ставлю его в блок.