Глава 23

Антон смотрит на него, и в его глазах медленно закипает ярость. Унизительная, беспомощная ярость… — Ты… ты предлагаешь мне капитулировать? Сдать всё, что я построил? По твоей милости уйти в тень? — Я предлагаю избежать тюрьмы, — холодно поправляет его Дмитрий. — Где вы, как бывший генерал, будете не самым популярным человеком. И где ваш сын будет навещать вас через стекло. Если, конечно, он захочет. Упоминание об Артёме действует на Антона как удар хлыстом. Он вскакивает. — Не смей говорить о моём сыне! Ты ничего не понимаешь! Я всё делал для семьи! Для будущего! — Будущее вашего сына теперь — с судимым отцом и конфискацией имущества, при которой он с матерью остаётся на улице? Или с отцом, который тихо ушёл в отставку и живёт на даче? А мама сможет устроиться на хорошую работу и им не придётся снимать жильё, отдавая за него большую часть заработанных ею средств. Выбирайте. Антон тяжело дышит. Он меряет шагами кабинет, потом резко останавливается и тычет пальцем в сторону зеркала. — Она здесь, да? Вероника! Она стоит там и смотрит! Это она всё устроила! Она навела тебя на меня! И ты, как последний дурак, лезешь в её игру! Думаешь, я не понимаю, что ты не просто так вцепился в Вольского? Я тебе не по зубам! Дмитрий не меняется в лице. — Ваша жена является свидетелем и потерпевшей по ряду эпизодов. В том числе — по факту угроз и применения насилия. Её показания также приобщены к делу. — Показания! Она меня подставила с самого начала! Она вела тебя сюда, чтобы ты меня уничтожил! Чтобы забрать себе всё! Она хочет разрушить мою жизнь! — Свою жизнь вы разрушили сами, — Дмитрий оборачивается. Дверь открывается, и я вхожу в кабинет. Не выдерживаю напряжения. Решаю показать себя. Он прав, Ветров должен знать, что я под защитой. Антон замирает, увидев меня. Его лицо искажается от ненависти и… чего-то ещё. Быть может, боли? — Ты… ты посмела прийти, смотреть, как меня добивают. — Я пришла посмотреть на свершающееся правосудие, — останавливаюсь рядом со столом Дмитрия. — Которого не было для тебя все эти годы. Думаешь, ты выше закона? Что всё можно купить или всех запугать? Ошибаешься. Он смотрит на нас обоих: на меня, на Дмитрия. И вдруг в его глазах появляется что-то вроде… понимания. — Так вот как вы играете. Плохой и хороший полицейский. Муж и жена. Вернее, бывшая жена и её новый защитник. Удобно… — Он медленно подходит ко мне. Дмитрий делает предупредительное движение, но я останавливаю его жестом. — И что ты получишь, Вероника? Половину того, что отнимут у меня? Квартирку? Сына? Думаешь, он будет уважать тебя, когда узнает, как ты сдала его отца? — Он узнает правду. Всю правду, — отвечаю тихо. Достаю из кармана фотографию. Кладу её поверх папок на столе. — В том числе и эту. Антон смотрит на снимок. Его лицо мгновенно меняется. Кровь отливает от красных щёк. Он становится серым, как пепел. Тёмные глаза расширяются в ужасе. Тянется к фотографии, но пальцы застывают в воздухе, будто боятся прикоснуться. — Где… где ты это взяла? — он хрипло шепчет, потеряв командирский голос. — Неважно. Важно, что я знаю! — Блефую и судя по лицу Ветрова у меня это получается.— Про Сашу Михеева. Про «золотой» грузовик в Чечне. Про то, что свидетель «исчез». И у меня есть аудиозапись, где ты говоришь об этом! — Я смотрю ему прямо в глаза. — Финансовое дело — это цветочки, Антон. По тем обвинениям ты получишь лет десять — пятнадцать. А это… — я указываю взглядом на фотографию, — это будет стоить тебе пожизненного. Или высшей меры. Если, конечно, доживёшь до суда. Носителей таких секретов обычно не оставляют в живых те, кто о них знает. Он молчит. Долго смотрит то на фотографию, то на меня, то на Дмитрия. В его глазах идёт борьба. На лице мелькают ярость, страх, расчёт. И, наконец, — осознание полного поражения. Он понимает, что игра проиграна окончательно. Что против него — не только финансовая прокуратура. Против него — его собственное, самое грязное прошлое, вышедшее на свет. Он отступает к своему креслу и тяжело падает в него. — Чего вы хотите? — он спрашивает глухим, безжизненным голосом. Пальцы расстёгивают верхние пуговицы форменной рубашки. — Ровно то, что сказал полковник, — отвечаю, повторяя чуть ли не слово в слово предложение Дмитрия. Если он это сказал, значит кто-то по-прежнему прикрывает Ветрова. — Рапорт об отставке. Сегодня. Полное молчание. Никаких попыток выйти на меня, на Артёма, на свидетелей. Ты тихо исчезаешь. И тогда… тогда эта фотография и аудиозапись останутся в сейфе. На чёрный день. На случай, если тебе вздумается вернуться. Или мстить. Он закрывает глаза, что случается с ним крайне редко. Тешу себя, что не может выдержать мой взгляд. — А если я откажусь? — Тогда полковник Савельев передаст всё, что у него есть, в том числе это, — я киваю на фотографию, — в военную прокуратуру и в СК. Срока давности для таких преступлений нет. Это дело, потрясёт не только гарнизон. И закончится оно для тебя не в тюрьме общего режима. В колонии особого. С теми, кого ты сам когда-то сажал. Думаю, они будут рады встрече. И не вздумай застрелиться! Он вздрагивает. Картина, которую я нарисовала, слишком реальна и слишком страшна для него. Он открывает глаза. Смотрит на Дмитрия. — Ты же знаешь, что уволить меня можно только с согласия президента. Это не так просто и требует много времени. — Это, если вы совершенно здоровы. Ветров кладёт ладонь на сердце. Согласно кивает. — Понял. Бумагу. Дмитрий молча достаёт из стола заготовленный рапорт. Чистый бланк. Антон берёт ручку дрожащей рукой. Он что-то пишет, коротко, размашисто. Потом отодвигает листок. — Довольны? — Вам станет плохо и вас увезут в больницу. — Он поднимает руку. — Минуту! — Дмитрий говорит с кем-то по телефону. Сбрасывает вызов и требует: — Прямо сейчас! — Он протягивает Антону таблетку.— Не бойтесь, вам станет легче максимум через час. Без последствий. Антон запивает таблетку, стиснув зубы, снимает китель и падает на пол. — Вас будут сопровождать до выезда реанимобиля за территорию гарнизона. — Дмитрий нажимает кнопку вызова. В кабинет входят два офицера. — Ваши личные вещи будут доставлены в госпиталь позже. Антон встаёт, опираясь на их плечи, бросает на меня последний взгляд. В нём уже нет ненависти. Только бесконечная усталость и пустота. Слышу снаружи вой реанимобиля. — Позови меня, когда… когда захочешь увидеть сына, — произношу ему вслед. — При определённых условиях. Он не отвечает. Выходит в сопровождении офицеров. Дверь закрывается. Я опускаюсь на стул. Внезапная слабость накатывает на меня волной. Всё. Конец. Он сломлен. Изгнан. Дмитрий подходит, кладёт руку мне на плечо. — Ты держалась молодцом. Теперь ты в безопасности. — А Катя? — вспоминаю я. — Что с ней? — Мы её ищем. По последним данным, её видели садящейся на автобус до областного центра. Возможно, она просто сбежала, испугавшись. Или… — он не договаривает. — Но теперь, когда Антон обезврежен, её жизнь в безопасности. А если она живая, её найдут. Я киваю. Смотрю на фотографию на столе. — Что это, Дима? Что он сделал? Он берёт фотографию, долго смотрит на неё. — Я не знаю. Ты сама слышала, что всё утилизировано и свидетелей нет. Ветров скорее застрелится, чем расскажет. Но я узнаю. И когда-нибудь… когда Артём вырастет и сможет понять, я расскажу ему всё. Чтобы он знал, какого человека называл отцом. И как его мать нашла в себе силы остановить его. Внезапно звонит телефон Дмитрия. Он отвечает, слушает. Его лицо становится напряжённым. — Когда?.. Ясно. Мы едем. Он кладёт трубку. — Что случилось? — Реанимобиль выехал за КПП. Ветров пересел в свою машину и уехал. Но не в сторону города, а по старой дороге. Туда, где ваша дача. Холодный предвестник беды ползёт вдоль позвоночника. — Зачем? За вещами? — Я не знаю. Но мне это не нравится. Поехали! Мы мчимся по лесной дороге. Снег кружит в свете фар. Когда выезжаем на поляну перед дачей, видим его «Патриот». Двери открыты. А в окнах гостиной, где я застала его с Катей, яростно полыхает огонь, выбрасывая языки пламени высоко в небо. Антон поджёг дом. Свой дом. Наш дом. И где-то там, в этом аду, возможно, находится он сам. Дмитрий выскакивает из машины, кричит что-то по рации. Я сижу и смотрю на огромный костёр, понимая, что это — его последний, отчаянный жест. Его последнее слово в нашей войне. И оно пахнет бензином и пеплом.