Глава 25

Я улыбаюсь. Холодно, без радости. Отхожу к кухонному столу, беру в руки то письмо из Москвы. — Ошибаешься, Антон. Смотри. На нас с Артёмом не будет клейма генеральши и сына вора с погонами. У нас есть будущее. Нам не нужно бежать на край света, менять фамилии. Я подаю ему лист. Он нехотя протягивает пальцы, берёт, читает прищурившись. Его лицо меняется. Неверие. Злоба. И, наконец, — горькое, унизительное понимание. — Москва… должность… квартира… — он бормочет. — Савельев, конечно, помог. Устроил переход на тёплое место любовнице? — Он помог. Но взяли меня за мои профессиональные качества. За то, что я никогда не брала взяток и не подделывала документы. За то, что я осталась честной. Вопреки тебе. Квартира стоит без мебели с тех пор, как мы купили её. Он швыряет письмо на пол. Смотрит на меня зверем. — И что? Ты думаешь, в Москве тебя ждут с распростёртыми объятиями? Там таких, как ты, тысячи! Там тебя сожрут и переварят за месяц! — Возможно. Но это станет моей проблемой, а не твоей. И я не буду бояться, что меня растопчет родной человек! — Я поднимаю письмо, аккуратно складываю его. — Я — специалист первого класса. И в скором времени начинаю новую жизнь. А генеральшей я перестала быть ровно в ту минуту, когда ты приказал мне «терпеть». Помнишь? На той самой даче, что ты сжёг. Терпение кончилось, Антон. Ты не сможешь мне помешать. Он смотрит на меня долго-долго. И вдруг его лицо меняется. Таким я не видела его никогда. Словно из позвоночника генерала вынули стержень. Вся злоба, вся напускная сила уходит. Он мгновенно превращается в мужчину, пришедшего на пепелище собственной жизни. — И Артём? — спрашивает он шёпотом. — Ты заберёшь его в Москву? Лишишь отца? Последняя попытка надавить на меня не срабатывает. — Не я лишаю его отца. Ты сам себя лишил этого права. Но… — я делаю паузу, видя, как в его глазах загорается слабый огонёк. — Условия Дмитрия остаются в силе. Он не генерал, но может очень многое. Я успела понять это…— Тороплюсь сказать, заметив, как скривилось его лицо. Антон не хочет или боится назвать фамилии коррупционеров. — Прокуратуре очень нужны твои показания на Вольского и тех, кто прикрывал вас на самом верху. Когда всё уляжется, после суда. Я буду привозить сына к тебе на свидания. Он должен знать, что у него есть отец и понимать, каким человеком лучше не становиться. Это — последнее, что я могу ему дать. Не из жалости. Из справедливости. И ради Артёма, чтобы в его душе не было чёрной дыры ненависти к отцу. Антон медленно кивает. — Спасибо, что честна со мной — выдыхает сквозь зубы. И эти слова, вероятно, самое трудное, что он произнёс за всю жизнь.— Я сдамся. Думаешь, я не понимаю, что становлюсь наживкой для акул? Я живу, пока не дал ни на кого показания. Всё, что мог — я уничтожил вместе с дачей. — Он стучит пальцем по виску. — Осталось только то, что храниться здесь и моё слово. Я нужен живым, невредимым всем. И они будут играть на моих условиях. Позвонишь Савельеву через час. Он называет адрес, поворачивается к двери. Берётся за ручку. — Антон, — окликаю его вспомнив о ещё одной сломанной им жизни. — Ты нашёл Катю? Он останавливается, не оборачиваясь. — Нет. И не искал. Она просто исчезла. Как и всё остальное. Я не люблю сломленных людей. Особенно женщин-подстилок. Поэтому и не уходил от тебя никогда. Ты из редкой породы тех, кто гнётся, но не ломается. Он выходит. Дверь закрывается. Я слышу его тяжёлые шаги, удаляющиеся по лестнице. Размышляю, что сейчас было? Неужели наконец-то услышала реальную похвалу от тирана Ветрова? Я стою одна в тишине прихожей. Потом подхожу к окну, отодвигаю штору. Вижу, как мужская фигура с широкими, но опущенными плечами, выходит из подъезда и медленно, сгорбившись, идёт в темноту. Антон не оглядывается. Он просто уходит. Из военного городка, из своего звёздного прошлого, из моей жизни. Возможно, что навсегда. Я опускаю штору. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу. И вдруг понимаю, что плачу. Тихими, беззвучными слезами. Не по нему. По тому, что было когда-то и что могло быть. По той девушке, которая верила в героя. По тем годам, которые оказались ложью. По боли моего сына. По собственной боли. Но слёзы скоро высыхают. Я вытираю лицо, глубоко вдыхаю воздух свободы. И иду проверять сына. Он спит, прижав к груди игрушечный танк. Душу распирает от невыносимо острой любви и нежности. Я поправляю одеяло, целую его в щёку. Шепчу чуть слышно: —Всё будет хорошо, солнышко. Больше не нужно бояться за нас и за папу. Мама всё уладила. Я набираю Дмитрия и рассказываю, что произошло час назад. Говорю, где найти Антона. На следующий день начинаются хлопоты. Упаковка вещей, отъездные документы, прощание с немногими, кто остался мне верен. Лариса обнимает меня, плачет: «Вы наша героиня». Даже начальник штаба, муж Ларисы, которого в итоге оправдали, жмёт мне руку и говорит: — Спасибо за правду. Я обязан вам свободой. Дмитрий помогает мне организовать переезд. Он будет в Москве через месяц — его переводят в главное управление. Мы не говорим о будущем. Слишком свежи раны. Но он рядом. И этого пока достаточно. В день отъезда, когда грузчики выносят последние коробки, а я веду Артёма за руку к такси, ко мне подходит почтальон. — Вам. Лично в руки. Конверт. Без обратного адреса. На нём — моё имя, написанное незнакомым почерком. Я вскрываю его уже в такси, по дороге на вокзал. Внутри — одна фотография и записка. На фотографии — Катя. Она сидит на скамейке в каком-то южном городе, на фоне моря. Живая. Живот под тесным платьем немного округлился. Она смотрит в камеру, и в её глазах больше нет наглости или страха. Есть усталость и непривычное для неё, печальное спокойствие. На обороте записка: «Не ищите. Мы спрятаны. Он никогда не найдёт. Спасибо за ваш холодный совет. Он спас мне жизнь. К.С.» Я храню молчание, глядя на мелькающие за окном знакомые, уходящие навсегда места. Гарнизон, который был моей тюрьмой и моим полем битвы, остаётся позади, а я иду в новую, надеюсь в счастливую, жизнь.