Глава 14. То, что помнит дерево

Глава 14. То, что помнит дерево

Семён Петрович звонит в восемь утра. В мастерской Павла он работает дольше всех. Когда я пришла туда девять лет назад, он единственный не называл меня «Пашиной девочкой».

— Ирина, надо встретиться. Только не у нас.

— Вы знаете, что произошло?

— Знаю, что вы не приходите. Остальное люди говорят. Людям верить — потом самому стыдно.

Мы договариваемся возле остановки. Он заканчивает смену рано, я могу выйти с коляской.

Семён Петрович приносит маленькую деревянную птичку. Гладкую, без острых краёв.

— Это не игрушка пока, — говорит. — На полку поставите. Когда подрастёт, пригодится.

Я провожу пальцем по тёплому дереву. На спинке тонкий узор.

— Спасибо.

Он долго не решается начать. Перекладывает кепку из руки в руку.

— Паша просил меня сказать, если спросят, что деньги на дом шли от фирмы.

Вокруг проезжают автобусы. Люди проходят мимо нас, и мне кажется странным, что никто не останавливается. Сейчас человек рассказывает, как меня собирались стереть из собственной жизни, а рядом покупают булочки.

— А вы что ответили?

— Что у меня память не настолько плохая. Я вашу кухню собирал. Вы сами платили. И лестницу. На фирме денег тогда не было, мы за февраль еле получили.

Киваю. Помню тот февраль. Я ещё заняла у Нины небольшую сумму на зарплаты, потому что не могла смотреть людям в глаза. Паша считал это моей лишней чувствительностью.

— Вы сможете рассказать это юристу?

Старик смотрит на коляску.

— Смогу. Только я не все бумаги видел. Чего не знаю, не скажу.

— И не нужно.

Он заметно выдыхает.

Мы садимся на скамейку. Впервые за долгое время я рассказываю не то, как со мной поступили, а то, что хочу сделать. Собрать документы, вернуть личные вложения, работать отдельно. Семён Петрович слушает, иногда задаёт короткие вопросы.

— На ноги встать хотите, — подводит итог.

Я смотрю на свои ботинки. После беременности старые пока жмут, хожу в самых простых.

— Хотя бы перестать падать.

— Это тоже работа.

Его голос напоминает отцовский. Не тембр, не слова — отсутствие желания казаться мудрее, чем есть. Я вдруг вспоминаю папины руки, когда он чинил наш кухонный стол. После его смерти я годами не позволяла выбросить этот стол, хотя он шатался. В конце концов Ксюша сказала, что стыдно приводить гостей. Мы заменили его дешёвым новым.

Тогда я решила, что делаю ей нормальное детство. Теперь думаю: может быть, нужно было спросить, почему гости важнее того, что осталось нам от родителей. Но ребёнку было одиннадцать. Ответственность за взрослые решения всё равно была моя.

— Я неправильно её вырастила? — вырывается у меня.

Семён Петрович хмурится.

— Не знаю. Я её не растил. Но взрослый человек сам выбирает, что делать. За каждый чужой поступок отвечать — жизни не хватит.

Слёзы появляются так неожиданно, что я отворачиваюсь к коляске.

Он делает вид, что смотрит на дорогу.

Перед уходом даёт номер телефона и разрешает передать Елене Сергеевне. Я предупреждаю: возможно, понадобятся время, уточнения, документы. Он кивает.

— Я уже понял, это не одним разговором кончится.

Так и оказывается. Через несколько дней Павел меняет ему график, затем начинает придираться к срокам. Семён Петрович не жалуется, но я узнаю от Галины. Мне хочется позвонить Паше и потребовать оставить человека в покое. Юрист советует сначала не действовать на эмоциях и обсудить с самим Семёном Петровичем, чего хочет он.

Звоню ему.

— Я могу не использовать ваш рассказ, если вы не готовы.

— Ирина, не решайте за меня. Я ему двадцать лет стулья собирал. Если теперь у нас разговор только через страх, надо заканчивать.

— У вас есть куда уйти?

— Два предложения было. Я всё думал, поздно менять. Теперь думаю, поздно терпеть.

Через неделю он устраивается в другую мастерскую. Не к Артёму — тот не может взять ещё одну ставку. К старому знакомому. Зарплата чуть меньше, зато ближе к дому.

Мне становится легче и стыдно одновременно. Я не могу полностью возместить людям цену их честности.

Когда рассказываю Артёму, он долго перебирает на верстаке старые петли.

— Вы его не заставляли, — говорит.

— Всё равно из-за меня.

— Из-за того, кто просил его лгать.

Эту разницу я понимаю головой. До сердца она доходит медленнее.

Вечером ставлю деревянную птичку на полку над столом. Миша смотрит на неё, когда я ношу его по комнате. Иногда мне кажется, что он уже улыбается, но я не уверена, не хочу придумывать раньше времени.

Открываю рабочий файл. У меня новый небольшой заказ — составить закупки для ремонта кафе. Без доступа к старой клиентской базе, без громкой вывески. Человек пришёл через Веру Андреевну, потому что я не спрятала ошибку, а исправила.

Мне понадобилось много лет, чтобы заметить: хорошая репутация может быть не только общей с мужем.

Перед сном звонит Ксюша.

— Паша говорит, ты настраиваешь работников против него.

— Я никого не настраиваю.

— Тогда зачем Семён ушёл?

— Спроси у него.

— Он со мной не разговаривает.

Смотрю на птичку. Рядом сохнет Мишина распашонка, повешенная на край стула.

— Может быть, люди не обязаны вести себя так, чтобы вам было удобно.

Сестра молчит. Потом говорит тихо:

— Ты стала жестокая.

После звонка я долго хожу по комнате с сыном. Слово пытается зацепиться. Я проверяю себя: кому я отказала в необходимом, кого унизила, что сделала из мести? Не нахожу. Только перестала прикрывать их от последствий.

Миша вдруг улыбается. Не случайно, не во сне — прямо мне. Его рот растягивается в беззубую улыбку, глаза становятся узкими.

Я смеюсь так громко, что он пугается и начинает плакать.

— Прости, — шепчу, прижимая к себе. — Прости, я просто очень рада.

Эту улыбку я не успеваю снять. Но помню без фотографии.