Глава 15. Семейная фотография

Глава 15. Семейная фотография

Приглашение приходит от тёти Лиды, маминой двоюродной сестры. Картинка с розовыми и голубыми шарами, адрес нашего дома и подпись: «Ксения и Павел ждут вас на семейный праздник».

Я сначала думаю, что ошиблись чатом. Потом вижу список участников. Родственники, соседи, несколько Пашиных друзей. И я.

Тётя Лида звонит через минуту.

— Ирочка, я тебя добавила, чтобы не было обид. Ксюша сказала, вы всё решили по-хорошему. Ты же не станешь с сестрой враждовать из-за мужчины?

Миша лежит на коврике и пытается ударить ладонью по подвешенному зайцу. Заяц качается, он сердится. Я смотрю на него и слушаю, как взрослый человек предлагает мне стать удобной версией собственной истории.

— Что именно она сказала?

— Что вы с Пашей давно жили каждый сам по себе. А ты дом ей подарила ещё раньше. Я, конечно, удивилась, но ты всегда щедрая была. Потом уже… Ну сердцу не прикажешь.

Чашка остывает у локтя. Мне хочется плеснуть остатки в раковину просто ради звука.

— Я не дарила ей деньги на дом.

— А бумаги?

— Вот с бумагами сейчас разбирается мой юрист.

Тётя Лида молчит.

— Ты всерьёз? Родную сестру по судам?

— А родную сестру с новорождённым выставить можно?

— Мне сказали, ты сама уехала.

Смотрю на дверь. На ней висит Нинин старый шарф, которым мы затыкаем щель снизу, когда тянет из подъезда.

— Я уехала после того, как муж сказал, что мы с ребёнком здесь жить не будем. Ксюша стояла рядом.

— Господи, — выдыхает тётя. — Но зачем же так сразу…

Теперь ей неудобно. Хочется облегчить ей это чувство, привычно сказать: ничего, вы не знали. Но мне тоже неудобно. И я больше не хочу каждый раз уступать своё место чужому спокойствию.

— Я на праздник не приеду. И прошу не рассказывать, что мы обо всём договорились.

Удаляюсь из чата. Через полчаса сообщение от Ксюши: «Ты могла просто молча отказаться. Зачем настраивать родственников?»

Не отвечаю. Сохраняю.

Вечером открываю страницу сестры. Сама. Никто меня не заставляет. И это один из тех поступков, за которые потом нечего предъявить другим.

На фотографии она стоит на нашей террасе. Павел держит руку у неё на талии. На столе торт. За спиной Людмила Викторовна улыбается в объектив.

Подпись: «Наше маленькое счастье. Начинаем новую жизнь».

Я смотрю на стол. Его мы собирали вместе с Семёном Петровичем. На фотографии не видно шрама от горячей сковороды, который я оставила в первый вечер после переезда. Он прячется под скатертью.

Павел написал комментарий: «Моя семья».

Закрываю экран так резко, будто он обжёг.

Миша начинает плакать. Поднимаю его, хожу по комнате. Хочется спросить мужа, где в этой семье его первый сын. Но я знаю, что получу: не выдумывай, ты всё усложняешь, никто ребёнка не отрицает. Слова будут гладкими. Фотография останется.

Звонит Нина. По голосу слышит сразу.

— Ты смотрела?

— Да.

— Я бы сказала, что не надо. Но сама бы посмотрела.

От её честности становится легче.

— Мне стыдно, — признаюсь. — Не за них. За себя. Как будто все знают, что меня можно так… заменить.

— Все видят фотографию, которую им показали. Не твою ценность.

— Это правильно звучит. А внутри не работает.

— Тогда пусть пока не работает. Я посижу с тобой по телефону.

Мы молчим. Она чистит картошку, я ношу сына. Слышу, как стучит нож о доску. Мир не объясняется, но не исчезает.

На следующий день приходит письмо от Павла. Он требует вернуть ключи и сообщает, что доступ в дом впредь только по согласованию с собственницей. Собственница — моя сестра. Елена Сергеевна просит переслать ей письмо и перечислить оставшиеся личные вещи.

Составляю список. Зимняя одежда. Фотоальбом родителей. Мамины серьги. Машинка для шитья. Три коробки с книгами. Не записываю кухню, хотя каждая ручка в ней выбрана мной. Не знаю, что можно считать вещью, а что уже стало чужой стеной.

Юрист помогает отделить одно от другого. Мы выбираем дату получения, просим письменного подтверждения. Рядом с красивой фотографией чужого счастья появляются скучные сообщения с перечнями. Именно они сейчас полезнее.

Утром Ксюша присылает голосовое.

«Мамины серьги у меня. Она бы хотела, чтобы я носила. Ты всё равно золото не любишь».

Я слушаю несколько раз. Серьги не дорогие. Маленькие, с тёмными камешками. Мама надевала их только по праздникам, потом после её смерти я долго держала в коробочке, не решаясь трогать. Ксюше дала на выпускной. Она вернула тогда же.

«Я хочу получить серьги вместе со своими вещами», — пишу.

Ответ: «Тебе даже этого жалко?»

Сижу на краю кровати. Вокруг всё маленькое: съёмная комната, мои покупки, запас денег. А чувство вины, которое она умеет вызвать, по-прежнему огромно.

Набираю: «Я не обсуждаю сейчас, кому что жалко. Серьги прошу вернуть».

На этот раз не стираю.

Днём еду в мастерскую с Мишей. Артём заранее освободил чистую комнатку за перегородкой, чтобы можно было покормить. Никакой пыли, дверь закрывается. Я настояла: если условия не подходят, останусь работать дома. Он не обиделся.

Пока сын спит, заполняю новую заявку. Вдруг ловлю себя на том, что уже пятнадцать минут не думаю о фотографии.

Я не стала менее обиженной. Просто у меня появилось дело, которому нужны руки и голова прямо сейчас.

На стене висит Асин рисунок лампы. Огромная тень, маленькое основание.

— Это ваша дочь? — спрашиваю.

— Её работа, да.

— Красиво.

— Она скажет: похоже ли? Будьте готовы.

Я улыбаюсь.

Миша просыпается, и Артём отступает от двери, чтобы я могла пройти. Не смотрит на часы. Не напоминает, сколько места мы заняли.

Вечером снимаю с себя браслет, который Павел подарил на пятую годовщину. До этого носила автоматически, как часть руки. Убираю в конверт, подписываю дату.

Не выбрасываю. Не отдаю сестре. Не обещаю никогда больше не надевать.

Просто сегодня мне не хочется носить на себе доказательство того, во что я больше не верю.